b000002136

и лес был полон того предзакатного покоя, который охва- тывает не только природу, но и человека, и он как будто сливается с древесными комлями, пнями и мхами. Все словно окаменели. На дорогу вышел тетеревиный выводок, как выходит он, когда здесь никого нет. Мирно квохча, тетерка тянула из травы длинную шею, а вокруг, точно пуховые шарики, катились птенцы, смешно и трога- тельно ныряя на бегу головками. «Все ли видят?» —подумал Андрей Фомич и осторожно повернулся к Верке. В это время у тетерки вышло совсем особенное «квох», и птенцы стремглав брызнули в траву, в мелколесье, а сама тетерка перелетела раз, другой, приглашая поверить ее на- ивной хитрости и броситься за ней в погоню. Услышав хлопанье крыльев, Верка встрепенулась. Но еще раныне Андрей Фомич заметил, что, лежа на спине, она смотрела в нежное вечернее небо, а из уголка глаза у нее катилась по виску блестящая слеза. Не зря рыдал кулик на болоте, оплакивая Веркину ра- дость... — Ты что это, дочка? — тихо, чтобы не слышали посто- ронние, спросил Андрей Фомич.— Ты скажи, не молчи. Чего ж молчком-то томиться! — Так...— сказала Верка.— Я сама не знаю. Никого бы она сейчас не допустила к своим думам... В ту ночь над поймой, рогат и тонок, висел месяц, сгу- стив на земле все тени до того, что они казались темными провалами. Выбравшись из шалаша и юркнув в кусты, Верка в не- решительности остановилась. Какая это была темная, дикая ночь! Верка стояла словно на дне огромной ямы, а в ушах у нее — «уинь... уинь...» — звенела тишина и вдруг разорва- лась каким-то оглушительным звуком. Наверно, это был не более чем звук падения сухой веточки или крик ночной птицы над болотом, но бывают такие враждебные человеку заговоры леса и ночи, когда каждый шорох, каждый сгу- сток тени оборачиваются страхами. Вскрикнув, Верка бросилась напролом через кусты к реке и, только когда живым серебром блеснул впереди ши- рокий плес, перевела дух. В сухое лето брод переходили ребятишки, собиравшие в пойме орехи. Верка сняла сарафанишко, обвязала его во- 190