b000002136

Сашка тосковал. Проснувшись поутру, садился он на крыльце, выдерги- вал из плетня прут потолще и начинал строгать его ножич- ком. Из-под лезвия, сворачиваясь в кольца, бежала тонкая, как бумага, стружка. Вокруг крыльца было белым-бело от мусора. По нескольку раз в день из избы выходила бабушка Лопата, сухая, широкая и чем-то действительно похожая на деревянную лопату. Она не говорила Сашке ни слова, а только смотрела сверху на его затылок с косичками отра- стающих волос и вытирала сухие красные глаза концом головного платка. — Строгает? — встретив ее где-нибудь в селе, спраши- вал маленький кривоногий участковый милиционер Анчут- кин, как бы пристегнутый к большой желтой кобуре. — Строгает, батюшка. Как есть целый день строгает. Весь плетень раздергал,— жаловалась бабушка Лопата. — Ты смотри, старая,— предупреждал участковый.— Знаю я этих строгалыциков! Сейчас он прутик строгает, а завтра уголовный дебош учинит. — Типун тебе на язык, Николашка! — в страхе махала руками бабушка Лопата. — Верно говорю,— мрачно вещал Анчуткин.— Ведь он у тебя шальной. Забыла разве, за что сидел? Пуще всего от вина его отстраняй. Деньги-то он имеет? — Должно, имеет. Шаль мне привез. Козьего пуху. — Деньги изыми у него, припрячь. Поняла? — Поняла, батюшка. — То-то, старая. Что и говорить — любил Коля Анчуткин нагнать страху на слабый пол. На людях же был он застенчив, и поэтому, когда Сашка — мрачный, с тяжелым взглядом исподлобья, в ке- почке на затылке и пиджаке на одном плече — появился вечером на «пятачке», как называли это утоптанное до ка- менной твердости место, где молодежь «дробила елецкого», Анчуткин нерешительно попросил его уйти домой. — Шалишь, гражданин начальник,— вызывающе громко сказал Сашка, грозя ему пальцем.— Не имеешь права. Вот раскокаю я стекло или в лоб кому-нибудь закатаю, тогда можешь. Тогда бери меня, строчй протокол, клей мне статью. А пока я стою спокойно — извини! Правильно, граж- дане? 5 185