b000002136

только хотели. А тебя — не-е-ет. Тебя нельзя так. Ты тогда всю пойму, как орешек, вылущишь. Нет, Жилин, с тобой мы по гроб жизни поладить не можем. Какие же могут быть лады, ежели ты тайком по ночам колхозные травы выка- шиваешь? — Не мой грех,— гудит печник. — И вообще вы, Жилины, шкуродеры, калымщики и отходники! —- вскипает вдруг Ваня,— Трофим-то твой где? Небось опять на сторону пасти ушел? А Петр? Дрова в пой- ме ловит, мережи ставит? А ты с Павлом? Опять скоро в го- род лыжи навострите печи перекладывать? В колхозе одну старуху ветхую оставишь, чтобы усадьбу по угол не оття- пали, так что ли?.. Поладим! С февральским волком тебе ла- дить, шкуродер несчастный! — Вот это да! Вот это кладут в штаны крапивы! — вос- торгается Пронюшка, хлопая себя по бедрам.— Ты, голубь, мотай на ус. Тебе правду говорят. А за правду не сердись: скинь шапку да поклонись. — Молчи ты, прибаутошник! Черт линялый! — отмахи- вается от него Жилин. Осыпая потоки песка, все трое начинают подниматься на крутояр. — Акт подписывать — это мы подождем. ЭтО мы еще посмотрим,— бормочет Жилин.— Надо сперва сыну сказать. Это мы не дураки — подписывать-то... На венце все останавливаются перевести дух, потом Ваня идет в сельсовет, а Пронюшка и Жилин — по домам. Однако не проходит и двух часов, как в кабинет к Ване вваливается Пронюшка. — Жилин-то! Жилин-то! — закатывается он, падая грудью на стол.— Водкой меня потчевал. Говорит, акт не подписывай. Ох, помру!.. — Ну, а ты? — Чего я? Выпил, конечно! Люблю шутить! — Не подпишешь? Ваня достает из ящика лист бумаги, исписанный круп- ным красивым почерком, и начинает читать вслух. — Значит, писать? — спрашивает Пронюшка, когда чте- ние окончено. Он долго вытирает слезящиеся от смеха глаза и в по- следний раз смотрит на председателя так, словно хочет ска- зать: «Свой все-таки... Может, пошутили и ладно?» — Пиши,— говорит Ваня. 175