b000002136

мужики-то, как на диво, на нее глазели. Иные колгатят вроде тебя — на кой она, дескать, нам сдалась? Разбить ее к чертовой матери! Потому —боялись, работу она у них ото- бьет. А старики тут же: га-га-га, га-га-га. Ровно гуси. То ли, мол, будет, мужички. Всю землю проволокой опутают, а по небу железные птицы полетят, станут вас по башкам клн}- вами долбанить. Вот оно как, милок... 2 Когда, наконец, тронулись степные овраги и ветер дох- нул запахом снеговой воды, когда мутная, глинистая река до краев налила оросительные лиманы и закричали над ними стаи пролетных гусей, Никона охватила нетерпеливая тревога. Дом опустел. Колька и Генка уехали в совхозные па- латки, домочадцы теперь с утра до вечера работали в кол- хозе. Лишь, как и прежде, забегала проведать Никона скот- ница Мотя Фомина. Великая это была женщина в смысле обилия материнской любви ко всякому живому существу. И даже в ее внешнем облике природа постаралась отразить это свойство, наградив такой грудью, что ею, казалось, можно было выкормить роту полновесных младенцев. Она была уже немолода, лет сорока, но так и не вышла замуж. Как-то Никон глядел на нее — коротконогую, нескладную, с волосатыми бородавками на мягком лице —и сказал с сожа- лением: — Тебе, Мотя, ребеночка нужно. А она вдруг закрылась болыпими жилистыми руками и заплакала. С тех пор Никон, забывая, что слишком часто повторяет одно и то же, спрашивал: — Ну что, Мотя, нет еще ребеночка? И она со спокойной, обжитой грустью отвечала: — Нет, Никон Саввич. Где уж мне!.. По-прежнему Никону не спалось по ночам. Проснувшись, он слышал, как на дворе терлась о стену скотина, ухал не- вдалеке железной крышей школы ветер и кричали, кричали на лиманах гуси. Сдерживая дрожь в ослабевших коленях, он слезал с печи и выходил за порог. Степные апрельские ночи давили на землю сплошным слоем тьмы; ни щелочки света не было в нем, куда ни глянь, лишь побеленные прутики яблоневых 155