b000002136

давно уже не та козлоногая, любопытная ко всему Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хо- зяйка и что совсем ей теперь ни к чему докучливые дедовы наставления. — Да так я,— виноватым голосом сказал он,— не спится чего-то... И опять ушел на печку. Иногда Колька Колгата заводил патефон, который привез с собой. Перед каждой пластинкой он на весь дом орал: — Шульженко!.. — Бернес!.. — «Сильва»!.. — «На крылечке»!.. Колькины песни не нравились Никону, лишь «Каховку» он слушал с удовольствием и почему-то в том месте, где го- ворилось о стоящем на запасном пути бронепоезде, ему ста- новилось грустно. А потом Колька, видно по нечаянности, поставил пластинку, которую раныпе никогда не заводил, и вдруг тихий хор мужских голосов задумчиво, скорбно и су- рово запел: Товарищ, болит у меня голова... Тревога промчалась над нами — От крови друзей почернела трава. Склони свое красное знамя. Перед глазами Никона, ослепив его, вдруг полыхнуло, словно сгусток живого огня, красное, освещенное солнцем полотнище, и старика, как боль о невозвратном, как счастли- вое, но безнадежно краткое ощущение молодости, пронзило ясное, почти осязаемое воспоминание. На миг увидел он себя под этим знаменем красногвардейского отряда конни- ком с выцветшими на степном солнце глазами, с однобокой от контузии улыбкой, и у него вдруг мелко-мелко задро- жали руки, которыми он свертывал себе покурить. — Ну-ка, сызнова эту!—приказал он. — Тягуча больно, дед,—попробовал возразить Колька. — Ну, ты! — строго прикрикнул Никон.— Поспорь у меня! И было в его голосе что-то такое, отчего Кольке первый раз не захотелось подразнить деда. Он поставил снятую было пластинку и спросил: — Что, понравилась? — Хорошая песня,— просто сказал Никон. 153