b000002136

Оживлялась Аля только в те дни, когда получала из дому деньги. Она шла в коммерческий магазин, покупала там сла- дости и разные деликатесы, ела их с утра до вечера, а спустя неделю спрашивала меня: — У тебя есть деньги? Дай мне, пожалуйста... Или лучше — вот тебе карточка, иди и выкупи хлеб. Безрассудный от счастья самопожертвования, я отдавал ей все, что у меня было, а потом с тоской и болью понимал, что скоро опять потеряю ее. И вот я снова стою на вокзале — незадачливый герой оче- редной перронной драмы. Как странно, что самые тяжелые минуты моей жизни непременно оказываются связанными с вокзальной сутолокой, с нетерпеливыми вздохами паро- воза, с конвульсивно прыгающей стрелкой электрических часов и с тем особенным ароматом перрона, в котором сме- шались запахи карболки, угольного газа, мазута и металла... На исходе ноябрь; падает редкий снег, видимый только под колпаками фонарей; мы стоим у поручней вагона, и я в последней надежде лепечу тусклые слова о временных труд- ностях, о силе воли, о том, что я буду работать изо всех сил, но по счастливому лицу Али вижу, что она уже не моя, что вся она там, за сотни километров отсюда, в спокойной, теп- лой и уютной жизни родительского дома. Аля, прощай! Через несколько дней я проходил приписку в райвоен- комате. Там же мои более осведомленные сверстники на- учили меня не ждать мобилизации, а идти добровольцем: мо- билизованных отправляли в училище, а добровольцев — сразу на фронт. И мы написали одно общее заявление, поста- вив под ним длинный ряд подписей... На этом можно было бы закончить мой рассказ, если бы совсем недавно сама жизнь не продолжила его. Окончив военную академию, я был направлен в Н-скую пехотную часть, путь в которую лежал через город, где на- чалась моя юность. Как преобразился он, скинувший грязно- зеленую маскировочную краску, эту вынужденную одежду войны, и ставший от этого шире, светлей и еще похожей на темпераментный южный город! До отхода поезда было четыре часа. Купив цветов, я по- ехал на кладбище. Плакучие кладбищенские березы, шумя, наклонились все в одну сторону — по ветру, и их тонкие ветви трепались, как неприбранные волосы. Яркие летние тени бегали по траве, по холмикам могил, по старым кре- 141