b000002136

рожники, удивленно и подозрительно посматривая на рос- лого парнишку в сапогах и в потрепанном пиджаке, сидев- шего неподвижно до тех пор, пока не стемнело. Тогда к нему подошла девушка, тоже высокая, но очень тоненькая, одетая просто и тепло, как одеваются в дорогу, и повелительно ска- зала: — Пойдем. Мы отошли в тень вокзальных лип, при каждом дунове- нии ветра роняющих дождь прелого цвета. — Я тебе напишу из Москвы. Ты мне тоже напишешь... Что же ты молчишь? — спросила Аля. — Не уезжай,— глухо сказал я, впервые высказав прямо то, что скрывал до сих пор за полунамеками. Аля грустно улыбнулась,— так она улыбалась, когда иг- рала Раневскую. — Ну как же я не поеду? — Не знаю. Не уезжай... У вокзала, в полосе приглушенного маскировочным кол- паком света, показалась Алина мама. Она нетерпеливо огля- нулась по сторонам, потом крикнула: — Альбина! — Там при наших- неудобно будет прощаться,— сказала Аля. Мы стояли друг против друга, не решаясь сделать разде- ляющий нас шаг; она первая потянулась ко мне, взяла за плечи и поцеловала в губы... Потом я шел за ее поездом прямо по шпалам, а потеряв из виду зыбкий красный огонек последнего вагона, сел на откос в пыльную полынь и заплакал. «Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернешь теперь...» Когда я вспоминаю свою жизнь, наступившую после отъ- езда Али, она представляе(тся мне плотным сгустком событий, спрессованных в несоразмерно малом объеме времени. За какие-то три месяца я успел проделать внешне простой и прямолинейный, а внутренне трудный и сложный путь от школьной скамьи и полудетских взглядов на мир до стрел- ковой роты с ее суровым писаным и неписаным уставом жизни. Первым шагом на этом пути было решение немедленно, как только получу от Али письмо, ехать вслед за ней в Москву. К тому времени у меня назрел окончательный раз- рыв с хозяевами дома, в котором я жил. Им не нравились 138