b000002136

пройдет в моей жизни бесследно, как прошла бы, оставаясь недосягаемо-прекрасной, неземной Алей, окруженной орео- лом вымышленных нами достоинств. В этот же день на болыпой перемене Аля подошла ко мне и категорически заявила: — Я записываю вас в драмкружок. Я мог ожидать, что она заговорит со мной о нашем ноч- ном визите, но уж никак не о драмкружке, и приготовился к замаскированному подвоху с дальним прицелом. — Но я не умею играть,— осторожно сказал я, чувствуя, однако, что щеки мои сжигает жар. — Научитесь,— уверенно сказала Аля.— Надо только уметь перевоплощаться. Я записываю вас. Я знал, что сама Аля готовится стать актрисой и, пола- гая, будто нет выше призвания служить искусству сцены, не примет никаких возражений даже от нескладного, дол- говязого парня с бровастым лбом и большими рабочими ру- ками. И я сдался. Друг Сенька по поводу моего вступления на сценическое поприще высказался так: — Штаны у тебя драные и валенки проволокой подши- ты. А-р-р-р-тист! Кружковцы дали мне роль Лопахина в «Вишневом саду». — Музыка, играй! Пускай все, как я желаю! Идет новый помещик, владелец вишневого сада! За все могу запла- тить! — ревел я и буйно раамахивал руками, точь-в-точь как это делал, бывало, мой подвёіпивший отец. Раневскую играла Аля, и я должен был пожимать ей руку. Пальцы у нее были такие нежные, что я мог бы раз- давить их, словно гроздь винограда. Нетвердыми шагами (Лопахин был пьян) я подходил к столу, на который она беспомощно облокотилась, брал эти пальцы в свою большую горсть и тихим от нежности голосом говорил: — Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернешь теперь. Тихого от нежности голоса, по мнению режиссера, не по- лучалось... Постепенно я привык к Але и уже н§ цепенел в ее при- сутствии от смущения. Застенчивость пропала, и тогда по- явйлось необоримое желание быть всегда около нее, слы- шать ее голос, видеть ее плавные, немного наигранные дви- жения: вот она подняла руку, вот поправила тяжелые во- лосы, вот села, вот встала, пошла... 133