b000002136

— Я твоей жены стесняюсь,— сказала Зинаида.— Она не любит меня. — Ерунда. Она всех любит. Расскажи-ка толком, как у тебя получилось... получилась эта катавасия. — Что рассказывать! Просто все эти три года он обма- нывал меня. У него была другая семья, и теперь его потя- нуло, как говорится, на пепелище... Там дети... Вот и все. — Мерзавец! Морду ему набить! — Ты все такой же взбалмошный,— с ласковым укором сказала Зинаида.— Садись ешь. Он хотел сказать еще что-то, но, очевидно, уже сунул в рот кусок и только невнятно замычал. — Я хочу бнова Ьернуться на наш завод,— сказала Зи- наида.— Ты знаешь, когда я оправилась после этой, как тьі говоришь, катавасии, то почувствовала неодолимое жела- ние работать. Мне показалось невероятным, что три года прошли у меня без работы. Промелькнули они как-то неза- метно, и теперь даже не за что зацепиться, чтобы вспомнить о них. Я никогда не подозревала, что может охватить такая тоска по работе... Как у тебя сейчас с квартирами? Строите много? — У меня жить не хочешь? — Не хочу. — Ладно, устрою тебе комнату. — Нет, без всяких «устрою»,— сказала Зинаида.— Оставь мне, пожалуйста, дорогое для меня право быть со всеми равной. У Лабутина затекли ноги, и он шевельнулся. — Кто это? — тихо спросил Ермилин. — Не обращай внимания,— тоже тихо ответила Зи- наида.— Так... дрянь какая-то. Все своими махинациями тут хвастался. Противно слушать... Они еще долго говорили о своих делах, потом Ермилин велел Зинаиде вынести дичь на холод, кинул через всю из- бушку сапоги к двери и погасил свет. Лабутин пролежал остаток ночи без сна. Он знал, что на этом обрывается его мечта о Зинаиде, что не было, да и быть не могло никаких нитей, будто бы связывающих их,— все это он выдумал,— что между ним и этими людьми лежит непроходимая пропасть; и когда в потемках из- бушки, наконец, прорезалось маленькое оконце и бросило на пол крестообразную тень рамы, он встал, тихо откинул крючок и вышел. 101