b000002136

Вокруг все чудесно изменилось. Над поймой висел про- зрачный, точно подтаявший серпик луны; вода металличе- ски блестела; голые кусты просвечивали, и в них была видна каждая веточка. Женщина неподвижно стояла спиной к Лабутину и смот- рела в сторону поймы. — Все брата ждете? — спросил Лабутин. — Да,— сказала она и быстро пошла вдоль берега. «У, дикая»,— подумал Лабутин. Он шагнул с крыльца за ней, но вспомнил, что на ногах у него валенки, и вернулся. Ермилин дремал, сидя за столом. — Ты уж разреши мне до рассвета у тебя погостить,— попросил Лабутин. — Там, за печкой, топчанок есть—дожись,— пробор- мотал Ермилин. Поджав ноги, Лабутин лег на короткий топчанок и ук- рылся своей шинелью. Он даже не знал, спал или нет,— зыбкая дремота колыхала его, как на волнах; он то прова- ливался в беспамятный сон, то вновь просыпался. Он слы- шал, как Зинаида хлопнула дверью, накинула крючок, ви- дел, как по избушке от переставленной лампы метнулась изломанная на углах тень, а потом вдруг очнулся оттого, что вся избушка сотрясалась от чьих-то тяжелых шагов и веселый сочный голос громко говорил: — Если бы не луна, пришлось бы мне ночевать в лод- ке. В такие дебри заехал, что черт ногу сломит. Зато — смотри! Не поворачивая головы, Лабутин видел, что посреди из- бушки стоял высокий грузный человек, очень похожий своей монументальностью и открытым лицом на Зинаиду, и торжественно держал в поднятой руке связку нарядных весенних селезней, краснобровых тетеревов, и от них по всей избушке пахло пером, порохом и еще чем-то непере- даваемым — чем-то ветреным, солнечным, снежным... «Это же Ермилин, директор радиозавода! — вспомнил Лабутин.— Как это я раныне не догадался? Известная лич- ность...» — Люто есть хочу, Зинка. Дай чего-нибудь. Отца не буди, не надо,— говорил между тем Ермилин-младший.— Вот не ожидал видеть тебя здесь! Из твоего письма я ни- чего не понял, думал, хоть приедешь прямо ко мне... По- чему не приехала? 100