b000002135

начала поплескивать, так до сих пор вграет, — сказал он не то для себя, не то для ночяого паосажира. — Михеич, — сказал Алеша дрошувшим голосом, — не узнал ты меня? Михеич отшатнулся, взмахнул руками. — Алешка! Ты? И ткнулся прокуренными уоами в Алешкины губы. После пѳрвых радостных возгласов, похлопываний по плечу, рассматривания друг друга на овету, Михеич спо- хватился: — А ты, наверно, голодный с дороги-то! Иди к моей старухе... То-то рада будет... Ну — уважил, Алешка... — Ну, что ты! — сказал Алеша. — Я к Ивану Николаевичу пойду. — Ночью-то? Нет уж, ты ступай-ка к нам, а к Ивану Николаевичу — утром. — Нет, дорогой Михеич, нет,—ласково сказал Алеша. Сторож обиженно посопел, но потом махнул рукой: — Ладно. И то правда, иди к нему. Он намедни все о тебе грустил: не пишешь, мол, долго. — Мы в плаванье были, — сказал Алеша, направ- ляясь к лестнице, ведущей на высокий берег. Бесшумно следуя за ним в своих валенках, Михеич восторгался: — Скажи, пожалуйста, — в плаванье! Хорош матрос, ой, хорош! И бушлатик, и бескозырочка, и брючки... В лестнице было вооемнадцать ступеней — Алеша хорошо знал это. Сколько раз он обегал и поднимался по ней! И теперь она и пустынные булыжные улицы го- родка, по которым он шел, и одноэтажный дом, возле которого он остановился, и тополь перед домом—все ка- залось ему необыкновенно милым и родным. Он позво- нил. Долго не открывали. Наконец, за дверью послыша- лось сонное покашливание, и знакомый с хрипотцой голос опросил: — Кто там? — Я, Иван Николаевич, я! — радостно крикнул Алеша. Дверь моментально распахнулась, и он очутился в крепких объятиях Ивана Николаевича. Но сейчас же этот суровый старый человек, точно устыдившись своего порыва, ворчливо, но ласково сказал: — Приехал, сын блудный. 4