b000002135

в сердце желания помбчь, то понимал, что сДелать это надо, и — делал. Узнав о положении Алешки, он почув- ствовал себя обязанньім помочь ему. Но как это сделать, он решительно не знал. Будь Алешка младше, доктор, не задумываясь, устроил бы его в детский дом, но Алеш- ке было тринадцать лет — возраст, в котором есть свэи намерения. А Петр Николаевич привьік уважать чужие намарения. Однако он постеснялся в тяжелый для Алешки момент выпытывать, какие они были, и не придумал ничего иного, как пригласить Алешку к себе домой. Вечером Алешка сидел в уютяой полутемной комнате за круглым столом и пил чай. Лампой под зеленым абажуром ярко был освещен только стол, а по углам лежала мягкая полутьма. Быстрыми шагами в комнату вошел высокий человек в черной шинели речника. У него были седые усы и сдвинутые брови. Он очень походил лицом на Петра Ни- колаевича, и казалось, что доброго миловидного доктора загримироваЛи под сердитого старого человека. Скинув шинель, он присел к столу и опросил: — Кто такой? Петр Николаевич коротко рассказал ему Алешкину иеторию. Человек слушал, еще плотнее сдвинув седые брови, болтая ложкой в стакаие черного, как деготь, чая, потом сунул Алешке овою крепкую руку: — Здравствуй. Зови меня Иваном Николаевичем. Я брат Петра. Что еще? — Ничего... — тихо сказал Алешка. — Хорошо. Больше он не оказал ни слова во весь вечер. Утром, когда Алешка проснулся, в доме уже никого не было. На столе стоял приготовленный завтрак, на видном месте лежала запиока: «Ешь». По этой краткости и сухости Алешка догадался, что писал ее Иван Нико- лаевич. Он нехотя съел завтрак, посидел, обошел ком- нату, равнодушно посмотрел на корешки книг в большом стеклянном шкафу. Захотелось снова лечь. Приятно было лежать, ни о чем не думая, согревая стынуіцие ноги под толстым одеялом. Чуть-чуть кружилась голова. Алешка хотел повернуться, чтобы лечь поудобнее, и — не мог. Одолела какая-то вялость, немощность. «Пусть» — по- лумал Алешка и закрыл глаза...