b000002134

и тогда уже никто не спал, ловя каждое слово его спокойной, гладко обкатанной на многих и разных слушателях речи. — Илья Муромец, сказано, сиднем сидел тридцать лет и три года. Вот и я до зрелых лет, почитай, не видел свету, окромя как в окошке. В армию меня не взяли по причине плоской стопы, потом привязала к себе бабья юбка, и замечаю я однова дня, что жить мне становится скушно и пресно. Р а з ­ верну иногда газетку, вижу — Урал, амур , море Каспий. Там- сям народ колготится, рушит-строит, я же на жену, хоть в р а ­ му ее вставляй, гляжу с утра до ночи. Баста, думаю. И уехал. Он был на многих больших стройках страны, отовсюду унося в памяти не трудности, невзгоды и лишения, а в первую очередь красоту и своеобразие тех мест, примеры людской доброты, бескорыстия и отваги, о которых рассказывал просто, без тени удивления и желания поразить, как о чем-то органи­ чески неотъемлемом от жизни. — Эта работа сейчас мне заместо отдыха, почищу перыш­ ки и опять улечу,— говорил он.— Век бы не закрывались мои глазоньки на такую жизнь. VIII В те дни мальчишеской вольницы школа была для Мити всего лишь серым каменным зданием с большими окнами, в которых он видел склоненные над партами ребячьи головы. Никто не постарался внушить ему о школе более того, что там его научат читать, писать, считать и что — боже сохрани от злого провидения! — нужно слушаться учителя. Фотокарточка тех лет сохранила облик миловидного маль­ чика с прямой челкой, приоткрытым ртом и вишнеподобными глазами, полными наивного изумления перед шаманством фотографа. Таким Митя переступил порог школы. Выросший почти без сверстников, в одинокой свободе дикого двора, при­ вивался он к школе трудно, не понимая на первых порах даже смысл тех стараний, которых от него требовали и учительница и мама. С недоумением вертел он в руках табель успеваемо­ сти за первую четверть года, с недоумением выслушал дома нагоняй за то, что в табеле по всем предметам, включая по­ ведение, были «уды» — что это за бумажка? Чем «уд» хуже других отметок? Учительница Наталья Георгиевна — немолодая, сухопарая женщина с растрепанным комлем на затылке — называла его рассеянным и в течение всего года гоняла с парты на парту, выбирая место, с которого он не мог бы глядеть в окно. Но хоть краешек из трех огромных окон класса всегда был в поле его зрения, и как только недисциплинированный умишко его хватался за какую-нибудь фразу учительницы, вступала в р а