b000002134

торым небо сходилось с землею, то замер в восторге и удив­ лении. Он увидел настоящую пушку. Неподалеку от нее под навесом стоял красноармеец с винтовкой. — Валяй отсюда, пацан,— сказал он.— Нельзя. И надолго потом осталось у Мити убеждение, что часовой с винтовкой и пушкой охраняет ту з аповедную черту, за кото­ рой, по неправедным словам андрона , будто бы нет ничего, а только ветер. V Еще в детстве жизнь связала его с природой, не обнеся этим драгоценным даром. Городской двор был обширен и дик, весь в лопухах, кра ­ пиве, полыни, в кустах желтой акации и бузины, в непривитых яблонях и выродившемся вишеннике. В поддревесной сыри водились лягушки и ящерицы, мокрицы и черви. Под крышами всевозможных сарайчиков жили летучие мыши и птицы. Двор обогатил его названиями деревьев и трав, всех пол­ зучих и летающих тварей. За лето он дичал на этом дворе — спал в обнимку с Лаем на половиках, ел стручки акации, яблоневую завязь, пил теп­ лые куриные яйца, которые находил в лопухах и крапиве. Смазывая вазелином его цыпки, мама грустно вздыхала и уно­ сила к себе на постель, чтобы хоть ночью овеять теплом своей ласки. В одно из дошкольных лет, еще до того, как дядя первый раз взял его на охоту, Митя на целый месяц попал в деревню. Ему запомнились теплые сумерки, высокое бледное небо, ро- зовенькие облачка по горизонту и две проселочные колеи во ржи, разделенные муравчатой бровкой. Он сидит с мамой в телеге; ему очень хорошо с ней, но он пока не ведает всей меры своего счастья, потому что то, что будет у него впереди, окажется еще прекраснее и запомнится на всю жизнь, как лучшее время близости к маме. «Спать пора... спать пора...» — посвистывает во ржи пе­ репел, И Митя засыпает. Уже темно, когда он открывает глаза; кто-то большой, широкий, загородивший ему спиной полнеба, идет, держась за край телеги, и Митя в полусне слышит ра з ­ говор: — А ты, паря, откуда будешь-то? — спрашивает возница. — Я-то? Дальний. Это тебе знать не обязательно. — Ишь заноза! Ну хоть, как звать, скажи, а то идешь, и неизвестно, кто ты. Зовут нас, дядя, зовулькой, а величают свистулькой. — Смотрю, строптив ты, паря.