b000002134

Случалось мне встречать бывалых людей, и смотришь — и свету он повидал, и жил чуть не до ста лет, а знает всего лишь, что раньше «карасин» был копейка, а теперь рубль. У другого — любая история, д аж е про тот же «карасин», не­ пременно с искоркой. Не просто, значит, что дороже стал, а надо при этом собеседника поддеть, чтобы не очень нос з а ­ дирал. Была такая история и у бакенщика дяди Лени, только не про керосин, а про пиво. Разопреет после ухи какой-нибудь начальственный гость из тех, что в изобилии набегают на б а ­ кен к свежей рыбе, и скажет: хорошо бы холодного пива потянуть и почему это, дескать, д аже в городе его не стало вдоволь? А дядя Леня серьезно ответит: — Солод перестали сеять. Тот думает, и впрямь не слыхать, чтобы сеяли где-нибудь. И смотрит без улыбки, дураком. Была история и про Удалого — востроухую подвижную собачонку с хвостом кренделем. Сначала и истории-то не бы­ ло, а просто каждый день за обедом начинался разговор с детьми: — Дур ак твой Удалой, папа. Опять в деревню убежал. — Молод еще, учить надо. На другой день опять: — А все-таки, папа, твой Удалой дурак. — Молод. Учить надо. И давно уже минула скороспелая собачья молодость, а д я ­ дя Леня все выгораживает пса: — Молод еще, учить надо. Но при этом глаза его смеются: вот, мол, в чем секрет веч­ ной молодости. Эти смеющиеся глаза, эту искорку в поведении сохранил дядя Леня до конца дней своих. Шел я налитыми овсами в погожий августовский день. И когда достиг деревни Калиты, увидел в тени на лавочке дядю Леню. Сидел он сгорбившись, с усами, повисшими по углам рта, под соломенной шляпой, как маленький грибок. Узнал и он меня. И глаза его засмеялись. — Деревня-то Калиты, что ли? — спросил я, — Калиты. — Бударин Алексей Ефимович тут живет? — Тут. — Дома он? — Д а вон к девкам побег. ...Через полгода я хоронил его на деревенском кладбище среди сверкающих снегов и белых заиндевевших берез...