b000002134

нуть слишком туго газетный жгут или не переломить лучину, и какое-нибудь из последовательных звеньев всей процедуры не сработает. Тогда, обжигая руки, пачкая их в саже, низвер­ гая на пол каскады золы, приходится начинать все сначала. Потом Никонов закрывает дверцу и слушает, как печь мощно сосет воздух. Она гудит на разные голоса в зависимо­ сти от погоды. В тихий, сырой и теплый день гуд бывает вя­ лый, точно отягченный и обессиленный этой сыростью; на без­ ветрие и сухой холодок печь отзывается ровным наполнен­ ным органным ревом, а при ветре в ней что-то ворочается, вздыхает и вдруг хлопает, как мокрое полотенце на веревке. Когда дрова перестают стрелять и потрескивать, можно, слегка приоткрыв дверцу, заглянуть в печь. И если на полень­ ях нигде нет черноты, если все во чреве печи бездымно сияет золотистым, голубым и белым накалом, то уже не опасно со­ всем распахнуть дверцу, чтобы всласть любоваться бесконеч­ ными превращениями огня. Никонов давно уже втайне от своих друзей и знакомых пишет книгу об огне, которая по его замыслу должна быть страстным и ярким, как сам огонь, рассказом о фантастиче­ ской красоте огня, о его животворной силе, о трагизме его стихии. Огонь свечи, освещавший лист бумаги под пером Пушкина, охотничий костер Тургенева, светильники персид­ ских гербов, созидающий огонь Пьера Мартена; пожар безум­ ца Герострата, позорное пламя костров средневековой инк­ визиции и печей Освенцима — вся история самой Земли, ее цивилиз ации и культуры кажется ему озаренной светом огня и накаленной его жаром. Он хочет, чтобы ликующим гимном и печальным реквиемом звучал этот рассказ об огне, и пото­ му работает упорно, придирчиво, зло. Читает написанное Никонов только Нале. И часто, очень часто, едва запахнет в доме березовым соком и забьется в печи огонь, ему вспоминается тот далекий зимний день, соединивший их в чем-то гораздо большем, нежели та перво­ начальная хиленькая любовь, которая не устояла бы перед годами, разминувшими их в жизни,