b000002134

Как и я, женщина была уверена, что она одна здесь, и ра з­ говаривала громко, не таясь. Она, видимо, присела у соседнего стога или на краю гривы в тени дубов, сопровождая каждое свое действие смехом и ласковым воркованием. — Подожди-ка, мы пеленочки-то раскинем. Посучи нож­ ками, посучи. Жарко гуленьке, жарко малому... Ох,— сказала она вдруг совсем будничным, д аже чуть с хрипотцой голо­ сом,— сколько стогов-то наметали! Возить не перевозить.—• И опять певуче зажурчала: — Ну, что гуленька куксится? Что милый куксится? Дать гуле молока? Некоторое время ее не было слышно, но потом, теперь уже совсем тихо и опять с какой-то детской прозрачностью в зву­ чании голоса, она запела: — С гулей к папке пойдем, папка скажет: дура, малого взяла, по лугам в жару пошла. А нам дома тошно, а нам дома скушно. Печь мы истопили, на крыльце сидели. Под крыль- цом-то куры квохчут, тихо стонут. Курам тоже жарко... Гулин папка глупый, с нами распростился, в пойму закатился. Там болота пашет, пни, кусты корчует. Комары его грызут, поко- юшка не дают... . Так ли точно слово в слово пела она — не ручаюсь, но мне ясно представились и томительно жаркий деревенский полдень с этим стонущим квохтанием разморенных кур под крыльцом, и молодая женщина с первенцем на руках, влекомая какой-то счастливой тоской через эти залитые солнцем луга к мужу, который, по-видимому, работал сейчас на осушке заречных болот, и даже их предстоящая встреча с ворчливой перебран­ кой, скрывающей глубокую радость и горделивое любование друг другом... Размеры ее счастья, видимо, смутили ее самое, и женщина попробовала испугать себя. — А если нас молония убьет? — вдруг спросила она, вне­ з апно оборвав пение, и я представил, как округлились при этом ее гл а за. С минуту она молчала. Но потом послышался ее счастли­ вый, даже какой-то пьяный от счастья смех. — Выдумает же, глупая! Молония! Небо ясное, тучек нет, листочки не шелохнутся. Пойдем потихоньку, гуленька. Я выждал некоторое время и выглянул из-за стога. По до­ роге между стогами удалялась высокая тоненькая женщина в белом, мелкими цветочками сарафане и такой же косынке, неся на руках что-то такое крохотное, что почти не было видно д аже за ее узкой спиной. Если бы в эту минуту тучные стога стали бы расступаться перед ней, а сквозящие солнцем дубы склонили свои вершины, я, пожалуй, не увидел бы в этом чуда.