b000002134

кося крылом, еще кружил в вышине; звенели в траве кузне­ чики; и фельдшер, непонятным образом взволнованный всем этим — в сущности таким обыденным для него и привычным,— продолжал смущенно улыбаться. Вскоре он дошел до закрайка поля. Здесь росла кучка вы­ соких тонких берез, гнувшихся под тяжестью своей листвы; в тени их, поближе к грече, стояли ульи колхозной пасеки. Навстречу Сорокину из шалаша вышел сторож — длинный, худой старик по прозвищу Тулуп Берданкин,— закивал, з а ­ улыбался, попросил закурить. — Скучаешь, Тулупушка?— ласково сказал фельдшер, сворачивая с дороги,— Ведь ты не куришь. — Ну ин так посиди, Матвей Ильич, поговорим с тобой, как два хороших человека. После такого вступления сторож обычно замолкал и уже прочно молчал до ухода собеседника. Фельдшер пожевал сотового меда, запил теплой водой из бутылки и растянулся на траве. Верхушки берез медленно кружились у него в глазах. — Тулупушка! — позвал он, . . — Ай! . — Женюсь я. Понимаешь, какое дело... — И то пора, Матвей Ильич. Кого сватаешь-то? Не потай. — Людмилу Петровну, агронома. Знаешь? — Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — просто­ душно изумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, что ли,— усмехнулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впервые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не может н а ­ гнать на. человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в какой-то глиняный цвет, с их оцинкованными баками для питья, старыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной надежности. И лицо Людмилы Петров­ н ы— большеглазое, бледное лицо — выражало именно эту тоску, сиротскую заброшенность, когда она сидела посреди грязного зальчика на своем чемодане. Потом, в машине, куда набились председатель, фельдшер, его жена, корреспондент из районной газеты, Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, некра­ сивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактичностью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера еще больше пожалеть ее, тихо ответила: