b000002134

Года два назад фельдшер-акушер Сорокин вошел к врачу, Климу Абрамовичу, которого в селе звали Килограммычем, и тот, по своей близорукости не заметив смятенного вида гос­ тя, встретил его радушными словами: — А-а-а, милости просим. У меня, голубчик, такие рыжич- ки есть — с пуговицу. Ну прямо — подлецы, а не рыжички. — Какие тут рыжички, Килограммыч,— страдальчески морщась, сказал Сорокин,— Ж ена у меня помирает. Сам ни­ чего не могу, ничего не понимаю, совсем потерялся. Пользуясь добротой и застенчивостью Килограммыча, его часто вызывали на дом по всякому пустяшному поводу, но он каждый раз, спеша к больному, волновался до дрожи в руках, и на лице его было выражение ужаса, сомнения, негодования, словно он не мог примириться с мыслью о том, что у предста­ вителя рода человеческого смеет что-нибудь болеть. И на этот раз он выронил из дрогнувших рук очки, схватил чемоданиш- к о и без шапки побежал за Сорокиным. Лишь перед дверью больной ему, как обычно, удалось справиться со своим волне­ нием, и к ее кровати он подошел с таким видом, который как бы говорил: «Э, да тут нет ничего серьезного. Я тебя, голу­ бушка, быстро на ноги поставлю!» Но ободрительный прием Килограммыча пропал впустую. Ж ена Сорокина была совсем плоха, и д аже в том, что ее не­ медленно отправили на машине в областную больницу, где она умерла, не было, по сути дела, никакого смысла. Отчего она занемогла? Сорокин думал об этом по пути из города в скрипучем промерзшем автобусе, а через несколько дней, обсуждая тот же вопрос с Килограммычем, сказал: — От жадности. И потом, не жела я никак объяснить свои странные слова, долго глядел в окно на толстую мартовскую сосульку, исте­ кавшую прозрачными слезами.