b000002134

облачился в городскую пижаму, когда участковый застенчиво поскребся к нему в окно. — Выдь на минутку, Григорий Иваныч. — Д а ты заходи сам,— пригласил Репкин. — А кто у тебя? — Никого. Свои только. — Нет, ты лучше выдь. Покурим на завалинке,— подумав, ответил Анчуткин. Репкин вышел. Они уселись, свернули по толстой цигарке крепчайшего самосада и задымили. Анчуткин молчал. Свет месяца лег на крыши изб, протянулся стальной полос­ кой по колодезному журавлю, качнулся в пруду, потревожен­ ном всплеском рыбы, и где-то на дальнем конце села стал, должно быть, виною припевки, отчетливо прозвучавшей в ти­ шине вечера: Эх, миленок, черные очи, Погоди меня ласкать! : Очень светлы стали ночи — Могут люди увидать. — Ну? — спросил Репкин, когда докурили. Анчуткин кашлянул. Потом опять долго молчал, растирая в пальцах скользкий листок подорожника, понюхал его, бро­ сил и сказал: — Ты уж, Григорий Иваныч, через свое самолюбие пере­ шагни. Сходи сам к Сашке Раздольнову. — Постой! — удивился Репкин.— Ничего не понимаю. Эго кто ж такой? — Сашка-то? И Анчуткин — не великий мастак говорить — рассказал, как умел, про Сашку. — Сходи уж, Григорий Иваныч,— закончил он.— Это, знаешь, как-то того... когда сам председатель придет и на ра­ боту попросит. Сашка, он сразу на вершок вырастет. Я его знаю. — Что ж, работы в колхозе нет, что ли? — согласился Репкин.— Будет твой Сашка жеребят пасти? — Можно и жеребят, все одно. Только уж ты сам к нему. С подходцем, знаешь... Так я в надежде, Григорий Иваныч? :— Будь,— заверил его Репкин. Они попрощались. Дома Репкин достал свою записную книжку, занес в нее двенадцатый пункт и жирной дугой сое­ динил его с третьим. Новый день должен был начаться через три часа. А Коля Анчуткин между тем шагал, сворачивая из прогона в прогон, по улицам села, а кругом в садах и огородах, над саждаясь, пилили, звенели, трещали, свиристели, цокали