b000002134

— Хочешь, я скажу отцу, что ты пристаешь к Людке? — Ты — дура, — беззлобно сказал Максим. «Ну и семейка!» — удивлялся Андрей Поликарпович, не­ чаянно слышавший этот разговор. Д а и сам генерал очень скоро стал для него не более как неприятным гостем, который не знает срока, когда ему нужно уезжать. Стояли теплые ночи, такие тихие, что было слышно, как дышат на станции паровозы. В синем воздухе за окном иногда мелькали какие-то быстрые тени — не то летучие мы­ ши, не то ночные птицы, — жизнь сада казалась от этого таинственной и немного жуткой. Засиживаясь, бывало, почта до рассвета над своей диссертацией, Андрей Поликарпович любил постоять у окна. Этот редкий час свободного одиноче­ ства был нужен ему, чтобы, избавясь от инерции повседнев­ ности, заглянуть в себя, как нужно, наконец, осмотреться путнику, который долго шел и которому долго еще идти. Те­ перь он был лишен и этого. В первый же день генерал спро­ сил: — Ты, Андрюшевич, где спишь? В кабинете? Я с тобой лягу, поболтаем. С тех пор каждую ночь, сидя в трусах на диване, поглажи­ вая жирную грудь, он много говорил о прошлой войне, о полу­ забытых людях, о речках, высотах, населенных пунктах. Его речь, состоявшая из вялых восклицаний: «А под Ельней!», «А под Смоленском!», «А под Брестом!», была невыносимо однообразной — менялись только географические названия, и, с тоской вслушиваясь в нее, Андрей Поликарпович ду­ мал: «Боже, неужели это пытка продлится еще хоть одну ночь?» Его ра здр аж ал а и книга, дочитанная Пуховым в несколь­ ко приемов до шестой страницы, и то, что гость надевал его домашние туфли, сорил табачным пеплом на письменном столе, пил много водки, но больше всего ему была ненавистна своя подлая, отравленная унизительным притворством жизнь, которая началась с приездом генерала... Однажды Андрей Поликарпович вошел в комнату жены и увидел, что Нина плачет, спрятав лицо в оконную портьеру. Он встревожился, сжал ладонями ее горячие щеки. Я не могу больше, — говорила Нина, глядя на него снизу страдающим взглядом.— Она изводит меня... В том, что я молода, а ты значительно старше меня, она видит расчет и говорит со мной гоном единомышленницы. Это так оскорби­ тельно! Ведь я люблю тебя... Люблю эти седые виски, эти су­ хие руки, эти умные, усталые глаза... Она поднялась и, плача, стала целовать его руки, глаза, виски, словно боясь, что и он вдруг не поверит ей. Черт знает что, — пробормотал Андрей Поликарпо-