b000002134

селезней, краснобровых тетеревов, и от них по всей избушке пахло пером, порохом и еще чем-то непередаваемым — чем-то ветреным, солнечным, снежным... «Это же Ермилин, директор радиозавода! — вспомнил Л а ­ бутин.— Как это раньше не догадался? Известная личность...» — Люто есть хочу, Зинка. Дай чего-нибудь. Отца не буди, не надо,— говорил между тем Ермилин-младший.— Вот не ожидал видеть тебя здесь! Из твоего письма я ничего не по­ нял, думал, приедешь прямо ко мне... Почему не приехала? — Я твоей жены стесняюсь,— сказала Зинаида.— Она не любит меня. — Ерунда. Она всех любит. Расскажи-ка толком, как у тебя получилось... получилась эта катавасия. — Что рассказывать! Просто все эти три года он обманы­ вал меня. У него была другая семья, и теперь его потянуло, как говорится, на пепелище... Там дети... Вот и все. — Мерзавец! Морду ему набить! — Ты все такой же взбалмошный,— с ласковым укором сказала Зинаида. — Садись ешь. Он хотел сказать еще что-то, но, очевидно, уже сунул в рот кусок и только невнятно замычал. — Я хочу снова вернуться на наш завод,— сказала З и ­ наида.— Ты знаешь, когда я оправилась после этой, как гы говоришь, катавасии, то почувствовала неодолимое желание работать. Мне показалось невероятным, что три года прошли у меня без работы. Промелькнули они как-то незаметно, и те­ перь д аже не за что зацепиться, чтобы вспомнить о них. Я ни­ когда не подозревала, что может охватить такая тоска по р а ­ боте... Как у тебя сейчас с квартирами? Строите много? — У меня жить не хочешь? — Не хочу. — Ладно, устрою тебе комнату. — Нет, без всяких «устрою»,— сказала Зинаида.— Оставь мне, пожалуйста, дорогое для меня право быть со всеми рав ­ ной. У Лабутина затекли ноги, и он шевельнулся. — Кто это? — тихо спросил Ермилин. — Не обращай внимания,— тоже тихо ответила Зинаида. Так... дрянь какая-то. Все своими махинациями тут хвастался. Противно слушать... Они еще долго говорили о своих делах, потом Ермилин велел Зинаиде вынести дичь на холод, кинул через всю из­ бушку сапоги к двери и погасил свет. Лабутин пролежал остаток ночи без сна. Он знал, что на этом обрывается его мечта о Зинаиде, что не было да и быть не могло никаких нитей, будто бы связывающих их,— все это он выдумал,— что между ним и этими людьми лежит непро