b000002134

А мне было противно это ломанье, я нарочно задерживал ­ ся в институте до полуночи, но он терпеливо ждал меня и з а ­ водил разговоры, которых я стыдился перед товарищами. И еще было видно, что он глубоко презирает нашу жизнь, непонятную и чуждую ему, Меньше чем через месяц после его отъезда я получил пись- мо от матери. Она писала, что Тася вышла замуж за военного врача, которого едва знала, и уехала из города. Непонятно, правда? И я тогда ничего не понял. Было т я ­ ж е л о — вот и все. Я не приезжал домой целый год и толь­ ко в конце августа, перед началом занятий, приехал на не­ сколько дней. И тут, как говорится, потянуло меня на пепелище. Случи­ лось то, чего я не ожидал. Я стал внимательно прислушивать­ ся к рассказам о Тасе, о ее новой жизни где-то далеко на востоке, проходил, будто невзначай, мимо ее дома, бросал взгляды на окна, заслоненные геранями, и, наконец, встретил Евдокию Тимофеевну. Она, казалось, обрадовалась мне, про­ сила заходить; я сказал, что, может быть, зайду, и знал, что зайду. О Тасе она мне сказала: «Живет хорошо, муж не пьет, не гуляет». И это, очевидно, в ее понятии было основным содержанием семейного счастья. Отправился я туда под вечер накануне отъезда в Москву. Помню весь этот день в небе, точно приклеенная, стояла си­ няя туча с фиолетовыми подпалинами по краям и только к ве­ черу стронулась с места и ушла, не уронив ни капли и оставив в воздухе напряжение неразразившейся грозы. Оно сообщи­ лось и мне. Я шел, ни о чем не думая, и только чувствовал, что сегодня мне особенно тяжко и нехорошо. Во дворе Барышниковых ничего не изменилось: тот же крепкий забор, та же бочка под капелью, те же кусты бузины, тот же престарелый дворовый пес, который встретил меня, как своего, и лизнул руку. Я приласкал его, сказал: «Ну-ну, старина, неужели узнал?» И с этого момента впал в настроение, испытать которое вовсе не намеревался. Я вспомнил, как сидел на лавочке под бузиной и ждал Тасю. Было чистое, холодное и розоватое от заката небо. Тася пришла с купанья, свежая, пахнущая реч­ ной водой; полотенце, повязанное вокруг головы, поддержи­ вало тяжелый узел мокрых волос. Я целовал ее в холодные губы, а она говорила: «Какой ты теплый... хороший. Я озябла. Ну, поцелуй меня еще...» Пеплов прервал рассказ и спросил: — Может быть, вам неприятно слушать об этом? Знаете,