b000002134

Разъяснять мне не хотелось, я вяло говорил что-то о высо­ ком уровне сознания, усмешка в его глазах становилась еще более недоверчивой, а мне начинало казаться, что ему хоте­ лось бы попасть в коммунизм именно с его теперешним созна­ нием — уж он бы тогда не растерялся! Евдокия Тимофеевна выглядела довольно старой, дочь у нее родилась поздно, и рядом с Тасей она больше походила на бабушку, чем на мать. В сущности, это была простодуш­ ная и добрая женщина, но такая примитивная, что любой разговор непременно сводила к одной и той же теме: «Раньше-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт сахару — три копейки, французская булка — копейка». «Вы лучше расскажите, как раньше жили»,— попросишь ее, бывало. И опять: «А как жили! Фунт мяса-то стоил пятачок...» «Ну, как, например, развлекались?» «А как развлекаться... Дадут тебе пятиалтынный, а рань­ ше-то — фунт орехов...» И так далее. Большего мне от нее не удавалось до ­ биться... Я тогда уже считался у них, как бы сказать, женихом. Однажды Евдокия Тимофеевна встретила мою мать на рынке, зазвала к себе и показала все Тасины платья, сорочки, п аль ­ то, а под конец вынула тяжелую лисью шубу и сказала, что предназначает ее мне в свадебный подарок. В студентах, помню, жилось туго. Пока я и отец были на фронте, матери пришлось в крутые военные годы порастрясти все «именьишко», и на мне были только шинель, брюки с пу­ зырями на коленках да жалобно скрипящие сапоги, кончав­ шие свое существование. Не могу вам выразить, как противно было мне слышать про эту шубу. Петр Федорович смотрел на меня оценивающим взглядом, словно старался определить, смогу ли я быть достойным продолжателем той жизни, которую создал он в своем доме, а мне хотелось только одного — поскорее преодолеть нереши­ тельность Таси и увезти ее подальше от этой жизни. Но при­ ходилось ждать, пока я кончу институт,— это было непремен­ ным условием ее родителей, переступить которое она не нахо­ дила в себе сил. Неожиданно Петр Федорович появился в Москве, у меня в общежитии. Приехал он купить кое-что, но мне показалось, он опять примеривается ко мне, ощупывает взглядом, прики­ дывает что-то в уме. В общежитии он напустил на себя какую-то смиренность и, когда я предлагал ему чаю, говорил со вздохом: «Коль будет любезность, угощайте...»