b000002134

Шумя кустами, мимо нас прошли деревенские девушки с корзинками, полными рябины. Одна из девушек отстала от подруг, внимательно оглядела нас и строго спросила: — Ты сейчас пойдешь, папа, или обождешь? Рыболов в плащ-палатке махнул ей рукой. — Иди, Настя, я посижу вот с людьми, потом еще к Оле зайду. А ты была? — Только сейчас. Я заметил, с каким откровенным любопытством смотрел на девушку старый художник. Она была высокая и смуглая. В черных, гладко зачесанных волосах ее горела приколотая гр оздь рябины; синие немигающие глаза оглядывали нас хо­ лодно и бесстрастно. Вся она была как бы олицетворением молодой осени и, наверно, поэтому привлекла к себе внимание старого художника. — Это ваша дочь? — спросил он рыболова, когда девушка ушла. — Моя,— тихо ответил рыболов. — Вы в какой деревне живете? — В Выборках. Я фельдшер, там в больнице работаю. Он помолчал, моргая красными веками без ресниц, потом вдруг так же тихо и просто рассказал нам: — У меня еще была одна дочь — Оля. Но когда в сорок первом году здесь проходили гитлеровцы, она утопилась в- Мшарах. Они надругались над ней. И Оля не перенесла... Простите, может быть, я некстати... Последние слова он произнес совсем тихо и стал очень пристально смотреть в чащу кустов, а рука его, точно ища что-то, судорожно шарила по сухим палым листьям. Над нами в ветвях рябины возились жирные скворцы, л е ­ ниво ощипывая сладкую, прихваченную первыми утренни­ ками ягоду. На землю и на воду падали листья, наполняя лес едва внятным шелестом. Ветер, гулявший высоко над дубами, раскачивал одинокую сосну, на весь век ее отмеченную золо­ тыми письменами. Она жалобно поскрипывала у корневища. Где-то за кустами смеялись и кричали дети, собирающие ж е ­ луди. Этот веселый ребячий гомон быстро приближался к нам, и уже можно было слышать, как откалываясь от него, звенел требовательный мальчишеский голос: — Олька, Олька! Не бери, тебе говорят, гнилые! Я невольно оглянулся на озеро, на лес, на яркое осеннее небо, на кусты и деревья, отягченные плодами, на весь этот тихий мирок, который только что казался таким недоступным для людских скорбей и в котором я, быть может, не в меру бывал занят думами о себе и жизни своей. Он остался как будто прежним, но вызывал теперь совсем иные чувства и мысли.