b000002134

гладила его по щеке горячей ладонью, глядя в глаза состра­ дательно и нежно, точно взрослая женщина малышу в раннем его горе. Это было в прошлое воскресенье. Д ва дня Н икита Ильич мерил свою «мастерскую» шагами, смотрел в окно на медлен­ ный пушистый снегопад, терзался. Едва дождавшись вечера, побежал через сугробы на другую сторону улицы к телефонной будке, непослушными от волнения пальцами набрал номер заводского женского общежития и долго ждал , когда позовут «Люду из десятой комнаты». Наконец услышал стук каблуков по гулкому коридору; сердце у него запрыгало в горле, креп­ че прижал трубку к уху, приготовился. «Я слушаю»,— холодно. «Люда,— забормотал он,— проклятая моя жизнь неприка­ янная... Но ты не подумай, что я это просто от одиночества. Я люблю тебя... Я первый раз люблю. Ты, если хочешь не от­ вечай мне сейчас, я могу ждать, сколько угодно, но если — нет, скажи сразу. Я больше не позвоню, не постараюсь уви­ деть... У меня руки до сих пор пахнут твоим платком, я их уже два дня не мою. Милая, Людочка, я не могу без тебя...» Была долгая пауза. За стеклянной дверью будки, мелко сотрясая ее, бежали машины, валил снег, сновали нахохлив­ шиеся прохожие. «Ляля, ты прелесть!» — прочитал Никита Ильич слова, глубоко выцарапанные на стенке сбоку от те­ лефонного аппарата. «Ну что ж, милый, я тоже...— раздалось наконец в труб­ к е — Только руки-то все-таки надо мыть... Приезжай сейчас ко мне». Никита Ильич забыл, что можно сесть на автобус, бежал через город в распахнутой шинели, глотал летящий навстре­ чу снег, пел про себя что-то дикое, несуразное, что-то вроде: «Только руки надо мыть, надо мыть, надо мыть...» ТЕНЬ д а л е к о й з и м ы В «мастерской» была устроена генеральная уборка. От прежнего остались только мольберт в углу с неоконченным полотном, коробка из-под печенья с тюбиками красок и кис­ тями да промасленный этюдник. Появилось большое зеркало— «приданое» Людмилы, как она, шутя, называла все, что она привезла в бывшую «мастерскую». Раньше Никита Ильич видел себя лишь в маленьком карманном зеркальце, когда брился по утрам, и теперь, узрев свое отражение в полный рост, ужаснулся. Худой, запущенный, обтрепанный, с лихора- дочно-голодным блеском глаз, он мог, по его мнению, внушить