b000002134

у парапета неподалеку от него. Она была в короткой меховой дошке и пуховом платке. «Так что же мы тут стоим на ветру!» — искренне удивился Никита Ильич. «Я-то просто так, со своими мыслями»,— ответила жен­ щина. «И я тоже со своими мыслями,— сказал Никита Ильич.— Пожалуй, надо идти». «Да, надо идти»,— сказала женщина. И они стали подниматься от набережной в город, идя ря ­ дом лишь потому, что им было по дороге. Никита Ильич вдруг громко рассмеялся. С отъездом Эрны он почувствовал какое-то обновление в восприятии всего окружающего, точно встал после тяжелой и долгой болезни и теперь сухая свежесть осеннего вечера, лучистое сияние уличных фонарей, о р а н ж е в о - мглистое городское небо, запах духов от платка его спутницы— все казалось Никите Ильичу каким-то небывалым, только что открытым, первым в жизни. Ему хотелось романтических про­ исшествий и нелогических поступков. «Хотите я позабавлю вас и расскажу, о чем я думал на н а ­ бережной?— спросил он.— Вас как зовут, простите?» «Людмилой». «А меня Никитой». «Нечастое имя». «Да, довольно редкое». Людмила сдержанно посмеялась над его историей с Эрной и, видимо, потому, что теперь, когда человек так откровенно выболтался, было невежливо так сразу распрощаться,— продолжала идти рядом с Никитой Ильичом. «Ав ы о чем думали?» — спросил он и тут же почувствовал, что спросил до пошлости навязчиво. «Ну, это вовсе не так забавно, как у вас»,— ответила Люд ­ мила, и он понял, что теперь она через несколько шагов, бро­ сив на ходу: «До свидания, мне сюда», свернет в первый по­ павшийся переулок, может быть, даже руки не подаст и ис­ чезнет из его жизни навсегда. А ему уже не хотелось этого! Пуховое душистое тепло, исходящее от ее платка, словно об­ волокло его; он с ненавистью думал сейчас о своей нетоплен- ной мастерской, о разбросанных по полу тюбиках с красками, кистях, подрамниках, о пыльной лампочке на длинном шнуре, о помадно-махорочном запахе Эрны, устоявшемся в воздухе, и не .мог представить, как войдет в эту мастерскую в своей шинельке с оттопыренными карманами, в сапогах, лопнувших на стыке голенища с головкой. Жалостью он себя никогда не баловал и поэтому сразу же ощетинился против слюнявого чувства, которому только что поддался. «Люся... или Люда, как вас там дома зовут, — сердито,