b000002134

учебы, двора и их несложного мужского быта. Вечером Никита Ильич лишь спрашивал: «Ну, каково ковыряешься, малыш? Отметки? Драки? Суп подогревал?» — и, выслушав отчет;-, обычно напутствовал: «Валяй, малыш, дальше». Они были друзьями и надеялись друг на друга, никогда не подводя. Как радовались они переезду з новый дом! Никита Ильич сказал: «Знаешь, малыш, начнем всю жизнь заново. Возьмем только картину, это мне друг-художник подарил, да еще ко­ вер. Будем жить на ковре, пока не осилим новую мебелишку, а старую рухлядь не повезем. Согласен?» Еще бы! Жизнь на ковре рисовалась какой-то отчаянно мужской вольницей, в которой не страшен был даже кухонный склочник Канунни- ков, ставший их соседом по двухкомнатной квартире. Они смеялись над ним. Ах, сосед Канунников! Все-таки не будь его, не было бы сейчас этого мучительного стыда перед отцом, не было бы этого тяжелого разговора. Уж он бы, старик, сумел сделать все наилучшим образом. Милый старик! Как он работал все эти годы, изнуряя себя ночными бдениями над какими-то брошюрами для издатель­ ства, над статьями и очерками для газеты, над рассказами, которые никто не печатал,— и все это без жалоб, увлеченно и уверованно. Нет, он не хватал звезд с неба и сам пого.м смеялся над своими рассказами: «Напетлял, старик, напет­ лял...» Он был просто жизнерадостным, трудолюбивым и доб­ рым человеком, его замечательный старик. Никита наконец заставил себя подняться с кресла, окатил в ванне голову холодной водой и принялся за приготовление традиционного воскресного обеда. « н а д о в с е х о р о ш е н ь к о о б д у м а т ь ...» Никита Ильич уже несколько раз прошел мимо почтового отделения, не решаясь преодолеть те несколько ступенек, ко­ торые вели к двери под синей вывеской. «Вот она, моя Голгофа»,— подумал он и даже сплюнул, до того высокопарной показалась ему эта мысль. Но именно она, рассердив его, придала ему решительности. Он вошел в отделение, взял телеграфный бланк, сел за круг­ лый столик, покрытый стеклом, и, пачкая пальцы фиолетовы­ ми чернилами, написал адрес далекого сибирского города. Почерк у него был журналистский — быстрый и неразбор­ чивый. «Ни черта т елеграфистки не разберут»,— подумал Никита