b000002134

проблеска не оставила в его памяти женщина, приславшая эту злополучную телеграмму, а своего старика он помнит, кажет­ ся, именно с тех лет. Он угадывал отца по какому-то чувству, заливающему его, словно теплая, нежная волна, и странное, необъяснимое чувство это возникало всякий раз, когда отец прикасался к нему — застегивал ли на нем пальтишко, соби­ рал в детский сад, дышал ли ему в затылок, когда помогал вы­ водить в школьной тетрадке первые палочки, теперь ли, когда похлопывал по плечу: «Ну, каково ковыряешься в науках, малыш?» — и вот оно-то, это чувство, должно быть, и воспри­ нималось тогда как отец, запомнилось до сих пор. А сколько подробностей отложилось в памяти за годы их жизни! Нелепый двухэтажный дом, обшитый серым тесом, подпертый сбоку длинными бревнами, пропахший внутри керо­ газами, дустом, населенный жильцами в количестве не мень­ шем, чем тараканами, всегда шумный от соседских междоусо­ биц и все-таки какой-то свой, уже хотя бы той снежной горкой, которую отец насыпал во дворе, тем заветным часом, когда пе­ ред сном отец почитает вслух из Пушкина, Гоголя или андер- сена. Нерадостными были те вечера, когда вместо отца на по­ роге детского сада его встречала соседка Елена Борисовна — высокая седовласая женщина, державшаяся всегда так пря­ мо, что снизу был виден только ее дряблый подбородок и кон­ чик длинного носа. Ее приход означал, что Никита Ильич, работавший в редакции областной газеты, был в командиров­ ке, на собрании или дежурил по номеру. Шествуя по улице, Елена Борисовна каменно молчала, но дома, в ее запущенной, пропитанной запахом махорки комнатке начинала безумолку болтать, затягиваясь при этом из толстой самокрутки, кашляя и пересыпая свою ни к кому необращенную речь французски­ ми, итальянскими и английскими словами. Канунников на об­ щей кухне второго этажа говорил, что в прошлом Елена Бо ­ рисовна — богатая дворянка и в войну спустила последние бриллиантишки и золотишко. Но иногда д аже в дни дежурства отец сам прибегал в дет­ ский сад, торопливо засовывал Никиту в пальтишко и тащил его за руку, приговаривая: «Иди, иди скорей. Посидишь у меня в кабинете, порисуешь». И какое это было счастье — сидеть напротив отца за письменным столом, рисовать цветными ка­ рандашами, не жале я бумаги из толстой пачки, а потом уснуть на широком кожаном диване и чувствовать наконец, что тебя поднимают на руки, от прикосновений которых накатывается теплая волна знакомого чувства, одевают и несут, несут через вечерний город, как через какой-то волшебный сон. В школьные годы он, кажется, уже меньше доставлял хло­ пот отцу. Он с первого класса стал самостоятельным в делах