b000002134

Ни разу в жизни не повысил голоса на своего малыша Ни­ кита Ильич, и когда он, срывая голос и затопав обеими нога­ ми, рявкнул «молчать», Никита весь сжался в кресле, глядя на отца со страхом и оторопью. Через секунду густая к р а с к а - признак высшей степени усгыженности — проступила у него на скулах, и он сбивчиво забормотал: — Прости, старик, прости... Я не хотел... А она... она... Никита Ильич встряхнул одной рукой бланк, чтобы тот развернулся, и прочитал: «Золотой мой человек, я в беде. Про­ шу разрешения приехать». — Я пойду пройдусь немного,— сказал он. — Пошлешь телеграмму? — Да. — Какую? — Не знаю пока... Ах, малыш, малыш,— сокрушенно и укоризненно воскликнул вдруг Никита Ильич, обращаясь не столько к Никите, сколько просто высказывая сожаление по поводу случившегося,— зачем же ты заглянул в эту те­ леграмму! — В том-то и дело, что ее распечатал Канунников,— угрю­ мо отозвался Никита.— А когда я застукал его на этом деле, он мне все и выпалил... Папа,— тихо позвал он после короткой паузы. И Никита Ильич внутренне вздрогнул, потому что сын н а ­ зывал его так лишь в тех редких случаях, когда ему нужно было сообщить что-то очень неприятное для него, отца. — Ну, давай уж ,— вздохнул он. — Папа, он побежал не то в милицию, не то в медицин­ скую экспертизу. Я ему, должно быть, челюсть сломал. — Скверно, малыш. — Это не главное, пап. Иди же пройдись. Сегодня я при­ готовлю обед. «МИЛЫЙ СТАРИК!..» Когда отец ушел, Никита еще долго сидел в кресле, охва­ тив голову руками, покачиваясь из стороны в сторону и по временам мычал сквозь сцепленные зубы. Чувство стыда за то, что он заставил отца закричать и затопать, не покидало его. Именно этого стыдился он, а не расправы с Канунниковым, не бранного слова в адрес матери, которую с болью в душе осуждал и сам. Чем-то слишком глубоко ранил он своего ста­ рика, если так неузнаваемо исказилось его лицо, так непри­ вычно сорвался голос. Никогда этого не было за всю их жизнь. Их жизнь... Значит, ему шел тогда второй год... Нет, ни