b000002134

Каждое мимолетное впечатление волновало Митю тогда и этим волнением, этим движением души прочно укреплялось в памяти! Он ходил по улицам, приглядываясь к лицам, одеж­ де, походке людей, ловил их слова, обрывки фраз. Вот кто-то, укрытый воротником, шарфом, шапкой, сказал на ходу дру ­ гому, мелко семенящему рядом с ним: «Ведь я какое сознание тебе даю? Умственное. Чтобы ты отца слушал. А ты все норо­ вишь поперечь делать». Прошли еще двое, приплясывая в лег­ ких ботиночках, громко хохоча: «Ни одной пластинки не осталось: все фокстроты в деревне на картошку обменяли». Вспыхнула в тумане, как глаз циклопа, фара автомобиля, окруженная радужным ореолом, и тут же погасла; от локонов по плечам, от пуховой шапочки набекрень наволокло тонким, неожиданным на морозе запахом гвоздики; с какой-то бесша­ башной непоследовательностью вдруг вспомнилось, как мама сказала: «Когда кончится война, первым делом сдеру маски­ ровку и вымою окна». И все это, каждая мелкая подробность мгновенно отзывалась в Мите вспышкой острого ощущения жизни, обтекающей его со всех сторон. Каждый день прино­ сил с собой какую-нибудь памятную встречу. Запомнился ему ветхий старичок в переполненном вагоне рабочего поезда; помаргивая слезящимися глазами, он жаловался на свое д е ­ ревенское одиночество, на пустой сенник, на худую крышу, на власть, забравшую всех сыновей в армию, и выходило, по его словам, так, что впереди у него одна отрада — погост. Сидел он шестым на лавочке, плотно стиснутый замасленными плечами рабочих, в черной косовороточке, в нанковом поло­ сатом пиджачке и, казалось, совсем не занимал места — такой сухонький и тихий. — Не ной, дед! Повернется и твоя жизнь на светлую сто­ рону,— сиплым басом сказала из угла мощная деваха, у кото­ рой на груди едва сходилась кофта, угрожающе натягивая петлями пуговицы. — Д а я разве отрекаюсь от хорошей жизни! — встрепе­ нулся старичок.— Как набились в вагон — стояли, теперь вот сели, а потом и лечь можно будет. Так оно и в жизни двигает­ ся. Вот только бы войну избыть. На всем л ежа л а печать войны. Некогда такой яркий, шум­ ный, веселый базар распух в огромную барахолку, где ни во что ставились деньги и приобретали значение валюты хлеб, соль, мыло, спички, спирт. В парке по темным аллеям угрюмо волочилось урезанное комендантским часом гулянье. Вокзал пропах карболкой, аммиаком, заношенной одеждой и прелой обувью. На городской бульвар в теплые осенние дни выходил Юрочка Дубов — юноша с нежным девичьим лицом, с глубо­ кими, точно темные колодцы, глазами. На нем была ладно подогнанная по его фигуре молодого античного бога шинель,