b000002132

Они еще долго говорили о своих делах, Ермилин ве­ лел Зинаиде вынести дичь на холод, кинул через всю избушку сапоги к двери, на этом, кажется, успокоился и погасил свет. * Лабутин пролежал остаток ночи без сна. Он знал, что на этом обрывается его мечта о Зинаиде, что не было, да и быть не могло никаких нитей, будто бы связывающих их — все это он выдумал, — что между ним и этими людьми лежит непроходимая пропасть; и когда в потемках избушки, наконец, прорезалось ма­ ленькое оконце и бросило на пол крестообразную тень рамы, он встал, тихо откинул крючок и вышел. За ночь погода успела перемениться. Ветер натащил сырых облаков, тонко свистел в прибрежных осокорях, и через реку, словно черные хлопья, летели стаи грачей. «Фу, как нехорошо...» — думал Лабутин, шагая по грязной дороге и глядя, как полая бутылочно-зеленая вода катится через затопленные вербы. Он пробовал думать о другом, говорил себе, что все ерунда, пустяки, что нет большей беды в том, что его обругала баба, но нехорошее чувство не проходило, и ему было одновременно и досадно и скверно. Вдали показались избы Черкутина, над ними вились серые, растрепанные ветром дымки. Лабутин перешел по скользкому бревну через канаву, обогнул раскис­ шее озимое поле, стал подниматься на гору и все нес в себе неприятное чувство, от которого никак не мог отделаться.