b000002132

варищами. И еще было видно, что он глубоко презирает нашу жизнь, непонятную и чуждую ему. Меньше чем через месяц после его отъезда я получил письмо от матери. Она писала, что Тася вышла замуж за военного врача, которого едва знала, и уехала из го­ рода. Непонятно, правда? И я тогда ничего не понял. Было тяжело — вот и все. Я не приезжал домой целый год и только в конце августа, перед началом занятий, приехал на несколько дней. И тут, как говорится, потянуло меня на пепелище, случилось то, чего я не ожидал. Я стал внимательно при­ слушиваться к рассказам о Тасе, о ее новой жизни где-то далеко на востоке, проходил, будто невзначай, мимо ее дома, бросал взгляды на окна, заслоненные геранями, и, наконец, встретил Евдокию Тимофеевну. Она, казалось, обрадовалась мне, просила заходить; я сказал, что, мо­ жет быть, зайду, и знал, что зайду обязательно. О Тасе она мне сказала: «Живет хорошо, муж не пьет, не гуляет». И это, очевидно, в ее понятии было основным содер­ жанием семейного счастья... Отправился я туда под вечер накануне отъезда в Мо­ скву. Помню, весь этот день в небе, точно приклеенная, стояла синяя туча с фиолетовыми подпалинами по краям и только к вечеру стронулась с места и ушла, не уронив ни капли и оставив в воздухе напряжение неразразив- шейся грозы. Оно сообщилось и мне. Я шел, ни о чем не думая, и только чувствовал, что сегодня мне особенно тяжко и нехорошо. Во дворе Барышниковых ничего не изменилось — тот же крепкий забор, та же бочка под капелью, те же кусты бузины, тот же престарелый дворовый пес, который встретил меня, как своего, и лизнул руку. Я приласкал его, сказал: «Ну-ну, старина, неужели узнал?» И с этого момента впал в настроение, испытать кото­ рое вовсе не намеревался. Я вспомнил, как сидел на ла­ вочке под бузиной и ждал Тасю. Было чистое, холодное и розоватое от заката небо. Тася пришла с купанья, све­ жая, пахнущая речной водой, полотенце, повязанное во­ круг головы, поддерживало тяжелый узел ее мокрых во­ лос. Я целовал ее в холодные губы, а она говорила: 3 8