b000002132

что любой разговор непременно сводила к одной и той же теме: «Раньше-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт саха­ ра — три копейки, французская булка •— копейка». «Вы лучше расскажите, как раньше жили», — попро­ сишь ее, бывало. И — опять: «А как жили! Фунт мяса-то стоил пятачок...» «Ну, как, например, развлекались?» «А как развлекаться... Дадут тебе пятиалтынный, а раньше-то — фунт орехов...» И так далее. Большего мне от нее не удавалось до­ биться... Я тогда уже считался у них, как бы сказать, женихом. Помню, Евдокия Тимофеевна, встретив мою мать на рын­ ке, зазвала ее к себе, показала все тасины платья, сороч­ ки, пальто, а под конец вынула тяжелую лисью шубу и сказала, что предназначает ее мне в свадебный подарок. В студентах, помню, жилось туго. Пока я и отец бы­ ли на фронте, матери пришлось в крутые военные годы порастрясти все «именьишко», и на мне были только ши­ нель, брюки с пузырями на коленках да жалобно скрипя­ щие сапоги, кончавшие свое существование. Не могу вам выразить, как противно было мне слышать про эту шубу! Петр Федорович смотрел на меня оценивающим взглядом, словно старался определить, смогу ли я быть достойным продолжателем той жизни, которую создал он в своем доме, а мне хотелось только одного — скорее преодолеть нерешительность Таси и увезти ее подальше от этой жизни. Но приходилось ждать, пока я кончу ин­ ститут это было непременным условием ее родителей, переступить которое она не находила в себе сил. Неожиданно Петр Федорович появился в Москве, у меня в общежитии. Приехал он купить кое-что, но мне показалось, он опять примеривается ко мне, ощупывает взглядом, прикидывает что-то в уме. В общежитии он напустил на себя какую-то смирен­ ность, и, когда я предлагал ему чаю, говорил со вздохом: «Коль будет любезность, угощайте». А мне было противно это ломанье, я нарочно задер­ живался в институте до полуночи, но он терпеливо ждал меня и заводил разговоры, которых я стыдился перед то­ 37