b000002132

стройная перелетная уточка, она упивается этим синим водным раздольем, ликует, приветствуя солнце, щедро льющее на землю свое последнее тепло. Глядя на нее, хо­ чется и для себя найти такие движения, порывы, может быть, песни, в которых излилась бы радость, рожденная в душе миротворным сиянием этого дня... У входа в парк девушки в расстегнутых ватниках сгружают с грузовика тяжелые бетонные вазы. Несколь­ ко таких ваз уже есть в парке; с них, словно перекипая через край, ниспадают вьюнок, хмель и настурция. На этом же грузовике приехал Майков и теперь сидит рядом со мной. Он одет в новый, необмятый ватник, са­ поги; шапку снял, и белый, как голубь, смотрит вдаль зачарованно-кротким взглядом. Чтобы завязать раз­ говор, спрашиваю: — Плохо, наверно, приживаются саженцы на песке? Старик глядит на меня так, словно только что заме­ тил, и говорит с ленцой в голосе: — Привыкнут. Человек и тот ко всему привыкает, а дерево — привыкнет. Молчим. — Я, хлопец, самовары люблю, —•неожиданно гово­ рит Майков. — Поставишь его в такой день на стол, ну— словно солнца кусок в хату внес. На Украине чай не любят, а я — люблю. Я ведь сам-то нездешний родом — ярославский. Однако смолоду на Украине живу,' привык и к обычаям и к языку. — Не тянет на родину? — Забыл. Я еще юнцом оттуда ушел, закинуло меня под Варшаву, там и садоводство освоил. Учил меня это­ му делу один помещик, у которого я батрачил. Они, помещики-то, тоже для себя кадры готовили, чтобы по­ том соки из них жать. Он же отправил сюда, на Укра­ ину, вроде бы на практику, а я тут и остался. Да, пожи- то, поброжено... А в эту землю навечно врос. Хорошая земля, сильная, любой росток шутя выносит. В колхозе под Никополем у меня фруктовый древопитомник был, славно дело шло. — Трудно вам здесь? Семьдесят мне, — как бы напоминая, говорит он.— В эти годы все уже нелегко... Да меня берегут, вот в санаторий посылают. Ехать? — Не знаю, вам видней. 112