b000002127

— Дрова-то ведь — дрова,— славно оправдывая передо мной свою слабость, смущенно засмеялся Кандыбин,—а лось—он лось. В то лето на кордоне появился наконец первый жених. Он был из того самого села, где Аня кончила семилетку,— колхоз ­ ный конюх, мужчина уже не молодой, но видный, с матерой проседью в смоляных волосах и не по-деревенски бледным, тонким л ицом. Сватовство он повел солидно и обстоятельно. Поговорил сна­ чала с Кандыбиным, с Ульяной, потом так же обстоятельно из­ ложил Ане свои условия: он хотя и вдовец, но лет ему только тридцать шесть, пьет восемь раз в году — по большим праздни­ кам, живет с мамашей, имеет крепкое хозяйство, приличный заработок на трудодни и знает, кроме того, два ремесла — порт­ няжное и скорняжное. — Ну, доченька, что скажешь? — спросила Ульяна. Разговор происходил поздно вечером, но в сторожке никто не спал. Ульяна стояла, прислонившись к печке и сложив под гру­ дью большие мускулистые руки, сам Кандыбин как бы безучаст­ но поклевывал со сковороды вилкой грибочки, а из-за ситцевой занавески, закрывавшей огромную деревянную кровать, выгля­ дывали любопытные мордочки младших сестер. Я вышел. Озеро уже курилось туманом, и за его лохматой шевелящейся пеленой жили какие-то звуки: что-то тихо буль­ кало, скрипело и посвистывало. Слабо-слабо донесся паровозный гудок. Железная дорога была далеко, километрах в пятнадцати, и этот отголосок большого мира еще яснее давал почувствовать, какой кристальной тишины стояла над лесами ночь. Что-то бесшумно шевельнулось сбоку от меня, на крыльце сторожки. Сначала мне показалось, что это просто клочок лун­ ного тумана, нанесенный с озера воздушной струей, но, пригля­ девшись, я узнал Митю. Никто не вспомнил о нем в этот вечер, и теперь мне представилось, как бродил он по лесу вокруг сто­ рожки со своей единственной печалью и что-то картаво бормо­ тал сквозь слезы. В сторожке хлопнула дверь. Митя сейчас же скатился со ступеней и спрятался за углом, а на крыльцо, залитое лунным светом, вышли Аня и конюх. — Лунища-то, лунища-то! — сказал он.— Светло мне будет ехать. Ну что ты стоишь, как стамая? Он поцеловал ее, прижав к косяку, а когда отпустил, она так и продолжала стоять навытяжку, с поднятым подбородком, точно солдат... Ах, любить бы ей в эту дивную ночь, томиться от избытка своей молодости, вдыхать расширенными ноздрями запах теплой хвои, блестеть в полутьме глазами, да, видно, не задалось!