b000002127

дряни — клопов, тараканов, даже сверчков — и перед зимой мыл избу кипятком, развешивал по стенам пучки душистой мяты. Всю зиму изба точно ждала светлого праздника. От зтого Емель­ яну было еще тоскливей, но тосковал он не о жене, своей ста­ рухе, которая лежала на деревенском кладбище и была вроде бы пристроена, а о дочери, ткачихе Глаше, жившей за пятна­ дцать километров в городе. Всегда в- эти длинные вечера поче­ му-то начинало казаться ему, что она не призрета там, оби­ жена, а внук Васька бегает в школу по морозу без валенок. Зато какими желанными, какими отрадно-хлопотливыми бы­ ли для Емельяна дни лета, когда внук приезжал в деревню! Васька дичал на воле, объедался зеленой падалицей, жарил в костре на палочке пескарей, рубил бурьян саблей из старого об­ руча, и каждая его ребячья затея вырастала для деда в собы­ тие, которое можно было переживать как что-то большое и серьезное, вроде молотьбы или сенокоса. Ненастье они коротали в дощатом сторожевом домике. За рекой катались тяжелые гро­ мы, шуршал дождь по толевой крыше, и в домике было особен­ но уютно, тепло, оттого что на полу сидел Васька и строгал для каких-то своих надобностей палки. Одного боялся Емельян: вдруг Глафира возьмет и расскажет Ваське про свою старую обиду на деда. Ведь когда-то он выгнал ее из дома и вслед бросил рваный ватник, который она не подняла. Была тогда Глафира уже немолода и некрасива, поте­ ряла надежду выйти замуж, но очень хотела ребенка, так хоте­ ла, что ловила на улице чужих ребят и, пугая их, тискала свои­ ми болышими, сильными руками. А потом, проработав как-то зиму на лесозаготовках, пришла к отцу с вестью, от которой тот долго не мог опомниться. Ему казалось, что Глафира опозо­ рила и его, и себя, и весь их род до пятого колена... С тех пор обида точно окаменела в ней. Она отпускала к деду ка лето Ваську, принимала отца у себя в городе, но сама с того рокового дня ни разу не переступила порог родительского дома. Мать-то, что она там? — исподволь выпытывал Емельян у внука. — А что? Говорит, чай, не езди к деду-то, к старому шуту? Нет. Говорит, тут воздух, речка... — Ну а про деда? — Чего? А х несмышленый какой, прости господи! Про деда, про меня то есть, чего говорит? А ничего не говорит. Поезжай, говорит, в деревню» там воздух, речка... ’ — А ну тебя с твоим воздухом1