b000002127

Желанной и непонятной была для него Наталья. Жила то озор­ но, весело, то плакала о чем-то и целовала его неистово, словно расставалась на веки вечные. Просыпаясь по ночам на теплом плече своей подруги, фельдшер встречал ее лихорадочно горев­ ший взгляд и слышал шепот: — Женись на мне, цветик. Любить буду — никакая девка тебя так не полюбит. Только прошлым не кори и сына не оби­ жай... А он, наголодавшийся в крутые годы учебы, назябшийся за зиму в пустой, нетопленной больнице, где жил тогда, думал: «Сам гол, как сокол. Куда ж мне еще такую обузу!» И тяжело, угрюмо отмалчивался. Женился он на дочери мельника, домовитой и жадноватой девке, которая и умерла-то, как он утверждал, от жадности: по­ ехала зимой торговать на городском базаре в истертом пальтиш­ ке, пожалев новую шубу, и, простудившись, занемогла... А жизнь прожита уже! Фельдшер опустился на свое крыльцо и долго смотрел на зе­ леное небо, на льющиеся зыбкие звезды. Где-то в этом мире развеяна его любовь, и осталось лишь жа­ леть о скользнувших в вечность годах, не озаренных ею... ОСЕНЬ, ОСЕНЬ... Ветер уже оборвал последние листья с яблонь, и хотя дни сияют нестерпимым блеском холодного солнца, в саду сиротли­ во, грустно и даже как-то жутковато, словно на много километ­ ров окрест нет живого человека. Сторож Емельян заколотил свой дощатый домик. Девушки из колхоза сгребли в кучи и сожгли палую листву. Емельян долго смотрел, как они работали, ворошил палочкой костер, грел, протягивая над ним руки, потом сказал: — Тучки мелкие, густые — зима будет суровая, морозная. И оттого, что в деревне совсем по-весеннему горланили пету­ хи, особенно остро чувствовалось, как далека на самом деле весна, как далека... Разрумяненные ветром девушки, возвращаясь в деревню, пе­ ли про любовь-ромашку, а Емельян плелся сзади, путался нога­ ми в своем тулупе и думал, что вот опять настают для него тоскливые, одинокие вечера, когда, натопив жарко печь, он бу­ дет читать книгу из библиотеки, или плести никому не нужные лапти, или писать в толстую тетрадь все одно и то же: «Декабря 12. Был мороз. Мело и дуло. Емельян Стуков». В его деревенской избе было чисто. Он терпеть не мог всякой