b000002126

— Как все-таки ужасно...— пробормотала Анто­ нина, судорожно поводя пленами. Несколько минут они молча смотрели вдаль, где Волга уже полнела и ширилась, переходя в Рыбин­ ское море, и слишком раздольно прекрасен был этот сине-серый простор, слишком разбойно весел был гулявший над ним ветер, чтобы долго предаваться мрачным мыслям. — Еще мне очень запомнился пушкинский вечер в школе,— с улыбкой сказала Антонина,— потому что тогда,— она покосилась на дочерей и по­ низила голос,— я получила первое признание в любви. — Да ну!— подхватил Данилов. — Честное слово! Я пела на этом вечере «Тучи мглою...». Помню, сцена была украшена гирляндами из еловых веток, и они с мороза пахли... Ну, знаешь, как пахнет ель с мороза? И вот когда я кончила петь и ушла за кулисы, Володя Минаев сунул мне там в руку записочку. Я бросила ее, но он поднял и опять подал мне. Чтобы никто не обратил на нас внимания, мне пришлось взять записочку. Потом я убежала в наш класс и там, не зажигая огня, у окна, куда све­ тили уличные фонари, прочитала ее. И знаешь, что там было? «Я не зову тебя в мой дом, приди в мое бесконечное одиночество, любовь моя». Теперь-то я уж знаю, что это украдено у Рабиндраната Тагора, но тогда Володя в ореоле этих слов показался мне та­ ким зрелым, и вообще от них пахнуло на меня чем-то таким запретно взрослым, что смутило на многие го­ ды. Потом до самого выпуска из школы мы не обмол­ вились ни единым словом, и только жгуче краснели, когда встречались взглядами. 122