b000002126

Оба вздохнули и замолчали. Данилов вспомнил, как давным-давно его одели в черный бархатный ко­ стюмчик, поставили для всесемейного обозрения на стул, бабушка перекрестила, а мама, всплакнув, отвела в первый класс. Теперь с расстояния в три­ дцать лет он совершенно не видел дальнейших собы­ тий этого дня и только ясно запомнил, как девочка, сидевшая с ним за партой, вдруг встала и пошла к выходу, сказав учительнице: «Мне надоело здесь, и я хочу кушать». — Нет, нет, совсем не помню!— смеялась Анто­ нина, когда он рассказал ей про этот случай.— Вид­ но, женская память короче, и все мои воспоминания о школе начинаются с пионерского возраста, когда наш вожатый Павлуша — курчавый такой, как кара­ куль,— водил нас куда-то смотреть не то сеялку, не то молотилку. Даже вечер этот помню — весенний, теплый и влажный, и на дворе, где у дощатых сараев стояла эта сеялка или молотилка, лежали грязные островки снега, а рядом была бледная прошлогодняя трава... Павлуша с каким-то стариком все хотели привести этот агрегат в действие, но у них никак не получалось, и мне было, знаешь, такой щемящей дет­ ской жалостью жалко раздосадованного и смущенно­ го Павлушу. — Да-а,— вздохнул Данилов,— Он погиб на вто­ рой месяц войны. Выступал, помню, на комсомоль­ ском митинге перед отправкой на фронт, мы проводи­ ли их отряд с оркестром, а сами еще оставались в го­ роде, и вдруг — бац!— приходит извещение о его гибели. Я тогда впервые почувствовал войну не из­ далека, а как-то очень реально и касаемо к себе са­ мому. 121