b000002126

давным-давно, еще до войны, мы пришли с одним ружьем в весенний лес, увязли в мокром снегу, а по­ том вот так же сидели на бугре против солнца, суши­ ли сапоги и ели черный хлеб с луком? — Да,— ответил я.— А ты помнишь упавший вяз, который еще несколько лет сопротивлялся смерти и каждую весну выбрасывал мелкие розовые листочки? Он лег на землю своей развилкой, и нам было так удобно сидеть на ней друг против друга! Помнишь? — Никак все-таки не пойму,— задумчиво сказал он,— долга наша жизнь или трагически коротка... Ми­ нула едва лишь половина ее, а сколько помнится и сколько забыто! Впрочем, нет! Я ничего не забыл. От первого проблеска сознания до нынешнего дня все отложилось в памяти золотоносным пластом, и мне дорога в нем каждая песчинка. Ясно помню себя мальчиком, таким, как на старой карточке,— с откры­ тым ртом и вишнеподобными глазами, полными бояз­ ливого удивления перед шаманством фотографа. Ле­ жу в шалаше из старых половиков; душно, жарко, та­ инственно полутемно. Играю с ящерицей, которую поймал утром под камнем. И вдруг уснул. А проснул­ ся — и навзрыд плакал, потому что во сне нечаянно придавил маленькую серую ящерицу. Потом хоронил ее под тем же камнем за сараями, и было как-то тор­ жественно и щемяще-грустно на душе... Помню юно­ шество свое, осененное, как тенью, неудачной лю­ бовью. И когда девушка, которую я любил, уехала, и я понял, что это конец, то целый день, сжав зубы, шатался за городом по бурьянным пустырям, сидел на обрывистом берегу реки и всем своим раненым сердцем как-то особенно чувствовал невыразимую красоту мягко мглеющей дали с синей полосой леса 114