b000002126

Разрумяненные ветром девушки, возвращаясь в деревню, пели про любовь-ромашку, а Емельян плелся сзади, путался ногами в своем тулупе и ду­ мал, что вот опять настают для него тоскливые, одинокие вечера, когда, натопив жарко печь, он бу­ дет читать книгу из библиотеки, или плести никому не нужные лапти, или писать в толстую тетрадь все одно и то же: «Декабря 12. Был мороз. Мело и дуло. Емельян Стуков». В его деревенской избе было чисто. Он терпеть не мог всякой дряни — клопов, тараканов, даже сверчков — и перед зимой мыл избу кипятком, раз­ вешивал по стенам пучки душистой мяты. Всю зиму изба точно ждала светлого праздника. От этого Емельяну было еще тоскливей, но тосковал он не о жене, своей старухе, которая лежала на деревен­ ском кладбище и была вроде бы пристроена, а о до­ чери, ткачихе Глаше, жившей за пятнадцать кило­ метров в городе. Всегда в эти длинные вечера по­ чему-то начинало казаться ему, что она не призрета там, обижена, а внук Васька бегает в школу по мо­ розу без валенок. Зато какими желанными, какими отрадно хлопот­ ливыми были для Емельяна дни лета, когда внук приезжал в деревню! Васька дичал на воле, объедал­ ся зеленой падалицей, жарил в костре на палочке пескарей, рубил бурьян саблей из старого обруча, и каждая его ребячья затея вырастала для деда в со­ бытие, которое можно было переживать, как что-то большое и серьезное, вроде молотьбы или сенокоса. Ненастье они коротали в дощатом сторожевом до­ мике. За рекой катались тяжелые громы, шуршал дождь по толевой крыше, и в домике было особенно 105