b000002126

вылившаяся в первых навернувшихся и полусвязан- ных между собой словах — ласковый лепех матери над младенцем. — Устали мы с тобой,— послышался ее голос совсем близко.— Вон и носик у тебя весь в капель­ ках. Гуля, ты мой, гуля! Как и я, женщина была уверена, что она одна здесь, и разговаривала громко, не таясь. Она, види­ мо, присела у соседнего стога или на краю гривы, в тени дубов, сопровождая каждое свое действие смехом и ласковым воркованием. — Подожди-ка, мы пеленочки-то раскинем. По- сучи ножками, посучи, жарко гуленьке, жарко ма­ лому... Ох,— сказала она вдруг совсем будничным, даже чуть с хрипотцой голосом,— сколько стогов-то наметали! Возить не перевозить.— И опять певуче зажурчала: — Ну, что гуленька куксится? Что ма­ лый куксится? Дать гуле молока? Некоторое время ее не было слышно, но потом, теперь уже совсем тихо и опять с какой-то детской прозрачностью в звучании голоса, она запела: — С гулей к папке пойдем, пайка скажет: дура, малого взяла, по лугам в жару пошла. А нам дома тошно, а нам дома скучно. Печь мы истопили, на крыльце сидели. Под крыльцом-то куры квохчут, тихо стонут. Курам тоже жарко... Гулин папка глу­ пый, с нами распростился, в пойму закатился. Там болота пашет, пни, кусты корчует. Комары его грызут, покоюшка не дают... Так ли точно, слово в слово, пела она,— не ру­ чаюсь, но мне ясно представились и томительно жаркий деревенский полдень с этим стонущим квох­ таньем разморенных кур под крыльцом, и молодая 102