b000002125

Аля, прощай!.. Через несколько дней я проходил приписку в райвоен­ комате. Там ж е мои более осведомленные сверстники научили меня не ждать мобилизации, а идти добровольцем: мобилизо­ ванных отправляли в училище, а добровольцев — сразу на фронт. И мы написали одно общее заявление, поставив под ним длинный ряд подписей... На этом можно было бы закончить мой рассказ, если бы совсем недавно сама жизнь не продолжила его. Окончив военную академию, я был направлен в Н-скую пехотную часть, путь в которую лежал через город, где нача­ лась моя юность. Как преобразился он, скинувший грязно­ зеленую маскировочную краску, эту вынужденную одежду войны, и ставший от этого шире, светлей и ещ е похожей на темпераментный южный город! До отхода поезда было четыре часа. Купив цветов, я поехал на кладбище. Плакучие кладбищенские березы, шумя, накло­ нились все в одну сторону — по ветру, и их тонкие ветви тре­ пались, как неприбранные волосы. Яркие летние тени бегали по траве, по холмикам могил, по старым крестам, по серым каменным плитам. Глухонемой сторож, поняв наконец, что мне нужно, проводил меня в глубь кладбища, к чугунной ограде, за которой хоронили воинов, умерших в городских гос­ питалях, и там я нашел маленький обелиск с пожелтевшей фотографией в траурной рамке и с надписью: «Гвардии ря­ довой Семен Александрович Брагин, 1925—1944». Да, по странной прихоти судьбы раненый Сенька был эва­ куирован в родной город и скончался в занятой под госпиталь школе, где когда-то' впервые открыл букварь. К онечно,я вспомнил и об Але. Вернее, воспоминание об этой первой робкой любви неистребимо жило во мне всегда, потому что не самое ли это счастливое, трогательное и очарова­ тельное воспоминание юности? Возвращаясь на вокзал, я прошел мимо ее дома. На крыль­ це стояла высокая полногрудая женщина и выколачивала ко­ вер, ^перекинув его через перильца. Прежнюю тоненькую, стройную девочку Алю она напоминала разве характерным прищуром близоруких глаз, и я прошел мимо, слегка лишь з а ­ медлив шаг. Мне показалось, что если заговорю с ней, то это оудет посягательством на прекрасное воспоминание моей юности, чистое, как тот памятный запах цветущих лип, и грустное, как те чужие слова, которые мое воображение на­ полняло иным, своеобразным содержанием: «Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хопошая, не вернешь теперь...» 1955.