b000002124

роче, и все мои воспоминания о школе начинаются с пионер­ ского возраста, когда наш вожатый Павлуша —курчавый такой, как каракуль,—водил нас куда-то смотреть не то сеялку, не то молотилку. Даже вечер этот помню —весенний, теплый и влаж­ ный, и на дворе, где у дощатых сараев стояла эта сеялка или молотилка, лежали грязные островки снега, а рядом была блед­ ная прошлогодняя трава... Павлуша с каким-то стариком все хотели привести этот агрегат в действие, но у них никак не по­ лучалось, и мне было, знаешь, такой щемящей детской жа­ лостью жалко раздосадованного и смущенного Павлушу. — Да-а,—вздохнул Данилов.—Он погиб на второй месяц вой­ ны, Выступал, помню, на комсомольском митинге перед отправ­ кой на фронт, мы проводили их отряд с оркестром, а сами еще оставались в городе, ,и вдруг — бац! — приходит извещение о его гибели. Я тогда впервые почувствовал войну не издалека, а как-то очень реально и касаемо к себе самому. — Как все-таки ужасно...—пробормотала Антонина, судорож­ но поводя плечами. Несколько минут они молча смотрели вдаль, где Волга уже полнела и ширилась, переходя в Рыбинское море, и слишком раздольно-прекрасен был этот сине-серый простор, слишком разбойно-весел был гулявший над ним ветер, чтобы долго пре­ даваться мрачным мыслям. — Еще мне очень запомнился пушкинский вечер в школе,— с улыбкой сказала Антонина,—потому что тогда,—она покоси­ лась на дочерей и понизила голос,— я получила первое призна­ ние в любви. — Да ну! —подхватил Данилов. — Честное слово! Я пела на этом вечере «Тучи мглою...» Помню, сцена была украшена гирляндами из еловых веток, и они с мороза пахли... Ну, знаешь, как пахнет ель с мороза. И вот когда я кончила петь и ушла за кулисы, Володя Минаев сунул мне там в руку записочку. Я бросила ее, но он поднял и опять подал мне. Чтобы никто не обратил на нас внимания, мне пришлось взять записочку. Потом я убежала в наш класс и там, не зажигая огня, у окна, куда светили уличные фонари, прочитала ее. И знаешь, что там было? «Я не зову тебя в мой дом, приди в мое бесконечное одиночество, любовь моя». Те- перь-то я уж знаю, что это украдено у Рабиндраната Тагора, но тогда Володя в ореоле этих слов показался мне таким зрелым, и вообще от них пахнуло на меня чем-то таким запретно взрос­ лым, что смутило на многие годы. Потом до самого выпуска из школы мы не обмолвились ни единым словом и только жгуче краснели, когда встречались взглядами.