b000002124

все двери были снабжены запирательными механизмами его собственной системы, рассчитанной на абсолютную бесшумность действия. Но никакая хитроумная техника не могла усыпить мамину заботу и тревогу о нем. В какой бычас он ни воз­ вращался, его встречал один и тот же вопрос: — Вернулся, Боря? Ну, слава богу... И теперь уже можно было шуметь, стучать, бегать, топать: мама все равно спала, спала до своего часу, когда над городком, поглощая и растворяя в себе все остальные звуки, несся тон­ кий свист заводского гудка. Боре было больно замечать в маминых глазах признаки по­ стоянной тревоги о нем, но он понимал, что с этим ничего не поделаешь. Эта тревожная печаль залегла в них после гибели отца на фронте — гибели самоотверженной и славной, во имя спасения товарищей —и не слабела с годами, а, наоборот, при­ обрела оттенок какой-то затаенной просьбы, словно в Бори­ ном сходстве с отцом и особенно до жути похожих глаз, боль­ ших, раскаленных, мама видела какую-то роковую предна- чертанность и его пути. Мама!.. Боря помнил, как давным-давно, когда он был еще совсем мальчиком, вошел к ним в дом, прихрамывая и держа зябнувшую правую руку в кармане, старый друг отца доктор Иван Власыч Почемуев. Многие тогда, видя его, такого моло­ жавого, высокого, крепкого, недружелюбно косились: «На фронт бы тебя, жеребца эдакого...» Но почти никто не знал, что еще в гражданскую войну он был сильно контужен и теперь вре­ менами у него немела вся правая сторона тела, он волочил ногу и не мог даже выписать рецепт. Боря думал, что ему просто нездоровится — так тяжело он стоял, припав лбом к намокшей раме, смотрел на рябое стекло и барабанил по нему пальцами. А потом повернул к Боре чуть перекошенное лицо и сказал (Боря до сих пор помнил, с каким трудным спокойствием он это сказал): — Бориска, приготовься, брат, к плохому. Погиб твой отец. Мы должны подумать, как сказать об этом матери. И, должно быть, потому, что на Борю вдруг легла эта забота о маме, он не зашатался, не упал, не онемел и не умер. Он понял: ему надо держаться. Поэтому в конце концов и не мог он допустить, чтобы еще долгих пять лет, пока он учился бы в_ институте^ мама носила единственное платье, ограничивала свой обед сухой булкой в за­ водском буфете и засиживалась по ночам над вышиванием дорожек, наволочек и салфеток. Он хорошо держался все время. — Спи,— сказал он.—Я вернулся.