b000002124

— Прошу любить и жаловать! Дочка моя! Наследница! — орал Роман. От вонючего самогона все тупо охмелели, бестолково кри­ чали в уши друг другу каждый а своем, и было не весело, как могло показаться, а просто шумно. Плясали без улыбки, с блед­ ными, потными лицами, и когда на эту визжавшую, трясущую­ ся ,в тесноте толпу упал через окно красноватый отблеск за­ ката, пляска стала похожа на безобразную оргию дикарей, бес­ новавшихся вокруг костра. Движок с литейного завода еще не дал ток: комната погрузилась в дымные фиолетовые сумерки, и среди них из кухни вдруг донесся взрыв хохота, потом на­ ступила выжидательная тишина и послышалась песня. Пели ее двое мужчин, внося в комнату на плечах женщину, сидевшую верхом на гладильной доске. И что это была за песня! Сложен­ ная на мотив «Дубинушки», она состояла из гнуснейшей по­ хабщины, но не так сама похабщина была страшна и отвра-' тительна, как женщина, восседавшая на гладильной доске. Тол­ стая, коротконогая, она была слеплена из каких-то пузырей, обтянутых блестящим шелком, и вся колыхалась при каждом шаге мужчин. А шагали они рывками —шаг вперед и тут же полшага назад,—и женщина, колотя в такт мерзкой песне вил­ кой по жестяному чайнику, визгливо выкрикивала: — Нейдет! Нейдет! — Пойдет! — уверенными басами обещали мужчины и за­ унывно начинали новый куплет. Елка, сидевшая возле двери, гадливо отшатнулась от этой процессии и посмотрела на отца, как бы призывая его встать и прекратить разгул своей властью хозяина дома. Но тот дая^с не заметил ее взгляда. Он сидел, подавшись вперед, прерыви­ сто дыша разинутым ртом, испытывая, очевидно, только одно — восторг и безграничное довольство собой: «Вот как гуляет По- ловодов Роман!..» В кухне Елку схватили, усадили на табурет и стали под­ кидывать к потолку, требуя выкуп. — Пустите... пустите...—задыхаясь от бессильной злобы, шипела она и, не помня себя, ударила кого-то по лицу... Потом долго сидела посреди двора на перевернутом поро­ сячьем корыте, ела и прикладывала к щекам и темени ломот- но морозный снег. Было уже совсем темно. Строгий в своих очертаниях, холодный и печальный блистал в небе Орион. Кто-то в этот вымороженный до сухости вечер, быть может, наводил на него телескоп, где-то мчался по своей орбите ма- лвпький спутник, чья-то мысль билась над созданием новой машины, звучала в каком-то театре увертюра «Лебединого озе