b000002124

Чехова замечательные слова: «Все мы народ, и то лучшее, что мы делаем, есть дело народное». Этим он, конечно, не хотел сопричислить человека к народу за одно лишь появление на свет. Мне кажется, он напоминал: никогда не забывай, что ты — народ, живи в нем органично, как атом кислорода в атмосфере земли, а не посторонняя пылинка, случайно взметенная ветром, и, ради бога, не будь мещанином, не марай чистый лик народа собой, как болячкой, постыдись! Недаром же только лучшее по­ читал он делом народным... Вот я и пишу сейчас о том, как человек приходит к сознанию своей множественности, своей общности с народом, приходит через лучшие дела своей жизни. — Милый,—сказал я ему,—зачем вы женитесь на моей до­ чери? Зачем? Я русский. Мой папа, немецкий колбасник Фер­ динанд Тролль, обрусел в русских пивных, женился на русской бабе из Рязани, и во мне уже не осталось ничего немецкого, кроме фамилии. А эти две —они и не русские, и не немецкие, и не французские, и не китайские... Они выросли не на земле, а на асфальте. Спросите их: что для них родина? Они не сумеют вам ответить. Иногда за словом стоит только образ: например, «кирпич» — и представляешь себе оранжевый брусок глины. Но есть слова, за которыми таится чувство: «мать», «жена», «ребе­ нок». Лицо их видишь уже после того, как чувство тронуло вас. Таково же слово «родина». Если за ним не следует движение души, то есть чувство, то и родины нет, а только местность. Вот и у них только местность. И ваша литература и моя наука имеют для них значение лишь постольку, поскольку могут обеспечить их жизненный комфорт. Ведь эти две бабы твердо убеждены, что всю жизнь я вдыхал в лабораториях яды только для того, чтобы они шикарно одевались, катались на машинах и уезжали отдыхать от Рижского взморья в Крым. Они убеждены, что и вы будете изнурять бессонными ночами ваш мозг исключи­ тельно для того же самого... Володенька, милый, не женитесь на ней! Что ж поделаешь, если я люблю ее,—беспомощно пробор­ мотал Владимир Андреевич. Мы долго еще говорили и про народ и про родину, и я все колесил вокруг да около, не решаясь сказать Владимиру Андрее­ вичу, что моя дочь вовсе и не любит его, как ему, может быть, кажется, что любит она того, в красных носках, что до оих пор звонит ему по телефону, встречается с ним в Москве и потом шепчется об этом со своей матерью. Наверно, надо было так и сказать Владимиру Андреевичу, но сознание того, что пере­ давать случайно подслушанный разговор подло, удерживало меня, и я не сказал. И вот теперь, сидя в шезлонге, я смотрю как Инга и Влади