b000002124

какой-то игольчатой порослью тоже неопределенного цвета, очевидно, обиделся и проворчал в ответ: — Все вы тут чересчур ученые, А ежели самих заставить сделать, то не сможете. — Ну, это ты брось! — усмехнулся Владимир Андреевич. Он попросил найти молоток и брусок, отбил, наточил косу и, сняв майку, сноровисто прошелся косой вдоль забора. Я всю жизнь мечтал учиться простым вещам: садоводству, разведению пчел, столярному делу, вождению машины,— но у меня не хватало времени. У толстовского Ивана Ильича всю жизнь не хватало пятисот рублей и одной комнаты, а у меня времени, и поэтому я страшно завидую всем, кто умеет вот так сноровисто и ловко что-то делать. — А что вы еще можете? — пристал я к Владимиру Андрее­ вичу. — Да всю деревенскую работу,—засмеялся он.—И жнец, и куэнец, и в дуду игрец. — А хлеб можете замесить? — Могу. — Ну, это я тоже могу,— похвастался я. А вечером, проходя через столовую, не удержался, чтобы не похвастаться еще, и спросил: — А доить вы умеете? — Всякое приходилось делать в хозяйстве,—ответил Влади­ мир Андреевич. — Доить я тоже умею,—сказал я.—У мамы была очень хо­ рошая корова, ласковая и умная. Когда мама болела, а болела она очень часто, я сам доил эту корову. — Бож-же мой! —прошипела мне вслед жена, и я представ­ ляю, как она подняла при этом свои выщипанные брови. Гуляя перед сном, я встретил Владимира Андреевича в лесу. Наш дачный участок огромен. На нем размещаются теннисный корт, яблоневый сад, огород, цветник и еще остается много ме­ ста под дикий лес, где растут грибы и прыгают по деревьям белки. Вечер был сух и тепел; душистый табак в клумбах рас­ крыл свои белые звезды, и сладкий запах его смешался с за­ пахом скошенной утром травы. Владимир Андреевич смотрел на освещенные окна дачи. За овном слышался смех Инги. Я знал: он вышел, чтобы не ме­ шать хозяевам приготовиться ко сну, потому что все еще счи­ тал себя здесь гостем, и теперь ждал, когда выйдет Инга и по­ зовет его спать. Она появится на высоком крыльце дачи огля­ нется по сторонам, сбежит по ступеням и, отыскивая его среди этих серебряных в сумерках берез, пойдет, повторяя настойчиво и чуть капризно: «Окиф! Скиф! Где ты?» И он, я знаю, ждал