b000002124

И это действительно было время, когда она тащила в дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или амикошонски посплетничать об искусстве. — Видели вы,— распинался со страстным придыханием не­ молодой уже человек в голубом костюме,—видели вы, как в не­ верном свете утра пепельницу переполняют окурки сигарет, кроваво перепачканные губной помадой? — Ах, как много у нас литературы от литературы, особенно в стихах,—ломалась очень миленькая девица с накрашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что тоненько звенела хрустальная ваза на серванте: — Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Толстого! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими высказываниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружье, саблю, козацкую пику и пойду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпиливать: и плоско, и сухо, и дешево,'—прожевывая сардинку, изрекал некто с круглым, животиком, отличавшийся умением сказать что-ни­ будь такое, что превращало весь предыдущий спор в галиматью,, Удавалось это ему потому, что споры эти были кипятком, который ничего не варил. Спорили люди, ничего сами не сде­ лавшие в искусстве, спорили, не слушая друг друга, спорили, не отстаивая какие-то свои продуманные убеждения и не отвер­ гая или признавая какие-то идеологии и программы, а просто вывертывали напоказ багажишки своих вкусов, эрудиций и мыслей. Только однажды появился у нас писатель с известным име­ нем и несомненным талантом, но никто не обратил на него внимания, потому что он не спорил. Признаться, до оих пор при слове «писатель» в моем воображении прежде всего воз­ никали власы и бороды литературных корифеев девятнадца­ того века, а уж потом смутно рисовался облик нынешнего, жи­ вого писателя —эдакого импозантного мужчины средних лет в отличном костюме, роскошных сандалетах и с лицом, одухотво­ ренным мощным презрением к мелочам повседневной жизни. Этот же был молод, одет в магазине готового платья и без вся­ ких признаков мощного презрения. Вместо этого в глазах у него было выражение какой-то усталой грусти, и все лицо, уже немного обрюзгшее, казалось исполненным чрезвычайной при­ влекательности. Он стоял у окна, под открытой форточкой, где воздух был свежей. И вдруг оттуда, из мартовской сини, из золота перво­ начальной весны, донесся ликующий петушиный крик. Это было так неожиданно здесь, почти в центре Москвы, что пи